Точно такой же мы десяток минут назад уделали. Фрицы высунулись, морды обозленные, а один смеется. Ну, думаю, раздавят меня в лепешку. Затем механик вылез, а в руках монтировка. Ясно, башку проломят! Снял я свой танкошлем, чтобы долго не мучиться, а фриц что-то сказал по-немецки и монтировкой меня по ноге. Я от боли как собачонка заскулил. А остальные морды наблюдают, как у меня перебитая нога болтается. Затем по второй ноге врезал и по обеим рукам. Потерял я сознание, а когда очнулся, они танк заводят и мне рукой машут: «Будь здоровым, Иван!»
– Вот, твари! – не выдержал Захар Чурюмов.
– Давить их надо, а мы пленных считаем. Ну, а дальше что было?
– Сплошная боль, все тело огнем горит. Обе ноги он мне перебил, а руки как-то действовали. Километра три до деревни я за вечер и ночь одолел. Полз, извивался, то кричал, то скулил, на помощь звал. Добрые люди подобрали, промыли раны, шины наложили, перевязали. До осени пластом лежал, все воспалилось, думал, умру. Бабенка одна выходила, стали жить как муж с женой. Дочка у ней от погибшего мужа, и вторая в прошлом году от меня родилась.
Привыкли ко мне. А под Ульяновском у меня законная семья, сын подрастает. Вот такая история…
Чурюмов и Карелин переглянулись. Что тут скажешь?
– Чего в партизаны не пошел? – наконец обронил капитан Чурюмов. – Ты сержант Красной армии, присягу давал, а получается, всю войну под бабским подолом просидел.
– Думаете, все так просто? – непонятно усмехнулся Иван Марфин. – Летом в сорок втором хотел уйти. А мне говорят, какой из тебя партизан? Я тогда хромал сильно.
– Ну а позже?
– А позже меня начальник волостной полиции предупредил: уйдешь в лес – жену и стариков ее на воротах повесим, а детей в лагерь. Пусть немцы что хотят с ними делают. К себе в полицаи звал, грозил. Я хромым прикидывался, увильнул.
– Герой, значит? – подошел Алесь Хижняк – Тебе грозили, а ты все равно дома сумел отсидеться.
– Помолчи, Алесь, – оборвал его Павел Карелин. – Тебе, Иван, надо к нашему «смершевцу» Артюхову идти. Он будет решать, что и как.
– В лагерь небось загонит.
– Не знаю. Но обниматься с тобой не будет. Может, вникнет, отправит на комиссию в военкомат. Танк-то сумеешь водить? Не забыл еще, где педали?
– Если возьмут, буду воевать как положено.
Представитель СМЕРШа капитан Артюхов к судьбе танкиста Марфина сочувствия не проявил:"
"– Три года от войны прятаться! И не надо бабой и детьми прикрываться. Здесь мальчишки в партизаны уходили, которые не знали, с какого конца винтовку заряжать.
