А размазанный след ярко-красной помады у него на воротнике, который мой наметанный глаз тут же заметил, говорил о том, что проводил он время не один.
— ЛИСОВСКИЙ! — заорал он, даже не переступив порога. — КО МНЕ!
Молодой сержант медленно поднялся из-за стола и подошел к начальнику.
— Что ты себе позволяешь, сопляк⁈ — Семенов ткнул ему пальцем в грудь. — Из-за твоей тупой принципиальности мне пришлось бросить все свои дела и мчаться сюда! Тебе конец! С этого самого момента ты уволен! И не имеешь права распоряжаться судьбой кого-либо! Понял⁈ Вон отсюда, чтобы я тебя больше не видел!
После того, как он проорал это, подобострастно повернулся к барону.
"
"— Глубокоуважаемый барон, прошу прощения за этого идиота. Вашего сына немедленно отпустят, все обвинения с него, разумеется, будут сняты. А эти двое, — он кивнул в нашу сторону, — будут сидеть столько, сколько потребуется. Я лично прослежу, чтобы они получили по всей строгости закона. Можете не сомневаться.
Я слушал этот спектакль и прекрасно понимал расклад.
Барон фон Штальберг, несмотря на свой незначительный титул, был явно не последним человеком в этом городе. Звучная иностранная фамилия, скорее всего, немецкие или голландские корни, да и столь подобострастное поведение офицера весьма немаленького ранга говорили о многом.
Барон расплылся в довольной улыбке, явно удовлетворенный тем, как быстро система прогнулась под его весом.
— Полковник, ваша благосклонность всегда меня радовала.
— Ценю ваше доверие, барон…
Дежурный полицейский покосившись на сержанта, открыл нашу камеру.
Альберт фон Штальберг и его молчаливый приятель вышли на свободу.
— Ну что, быдло? — Альберт остановился у решетки и одарил нас своей самой мерзкой ухмылкой. — Вот она, настоящая справедливость! Будете теперь знать, как покушаться на честь аристократа! Запомните этот урок надолго!
Я уже мысленно готовился активировать свой план. Но не успел.
У полковника Семенова зазвонил телефон. Он достал телефон, посмотрел на экран, и его лицо мгновенно изменилось.
Самоуверенность сменилась недоумением, а затем — откровенным, животным страхом.
Он отошел в угол. Его рука, подносившая трубку к уху, заметно дрожала.
— Да… — прошептал он в трубку. — Да, господин… Да, я вас понял… Так точно… Будет сделано немедленно.
Он положил трубку, и я увидел, что его лицо из красного превратилось в мертвенно-бледное.
— Прошу прощения, барон, — его голос был едва слышен. — Но я… я вынужден отпустить и… и этих тоже. Обидчиков вашего сына.
