Словно почувствовав мое отчаяние, он пристально взглянул на меня.
– Мы поговорили с медсестрами, и они смогут сделать исключение для тебя и Дилан. – Мистер Черч посмотрел на нас. – По одному. – Он встал. – Но, прежде чем я позволю кому-нибудь увидеть ее, мы должны еще кое о чем поговорить.
Все растерянно посмотрели друг на друга.
– О чем? – наконец спросила Дилан.
– Врачи сказали, что в ее организме обнаружился амфетамин, но мы с трудом в это верим, потому что…
– Сойер не принимает наркотики, – перебила Дилан.
– Она бы не стала. Поверьте мне. – Ее голос задрожал. – Мы все друг другу рассказываем. Она бы сказала мне.
Мистер Черч кивнул.
– Я знаю, милая. Однако я нашел пустой пузырек от таблеток без наклейки в ее сумке. Мы пытались понять, откуда он. Ведь то, что Сойер принимает наркотики – это просто какая-то бессмыслица.
– Но доктора настаивают, что так и было, – прошептала миссис Черч, глядя на Дилан. – Дорогая, если ты знаешь что-нибудь…
– Ваша дочь не принимает наркотики, – отрезала Дилан. – Я знаю свою лучшую подругу.
Врачи ошиблись.
Я глянул на Оукли, но тот не поднял на меня глаз. Трус.
– Хорошо. – Мистер Черч прочистил горло. – Коул, теперь ты можешь ее увидеть, если хочешь.
Я достал телефон, пока проходил через двойные двери, и набрал сообщение.
Коул: Лучше бы тебе сказать родителям Сойер правду, ублюдок. Иначе я это сделаю.
Меньшее, что он мог сделать, это взглянуть ее родителям в глаза и объяснить им, почему их дочь лежит на больничной койке. И борется за свою жизнь.
* * *В палате было ужасно холодно, когда я вошел.
Но это не могло сравниться с тем морозом, который пробежал по моему позвоночнику, когда я увидел ее.
Мистер Черч сказал мне, что это будет тяжело, но я его не слушал.
Ее окружало множество проводов и капельниц. Маска закрывала большую часть ее лица… Маска, которая крепилась к аппарату. На ее лбу была повязка, наверное, из-за того, что она ударилась об раковину. Но больше всего меня убивало то, какой безжизненной она выглядела, лежа там.
Сколько я знал эту девушку, она всегда была огоньком, освещающим мою жизнь своей дерзостью и сарказмом.
Своим большим сердцем.
Я больше ничего не хотел – лишь бы она очнулась и сказала, что все будет хорошо. Но она не могла.
С тяжестью в груди я сел слева от нее, потому что там стояло меньше всякого дерьма.
Я ненавидел то, что на ней не было очков, и я не мог взглянуть в ее глаза. Вместо этого я взял ее за руку. Существовал миллион вопросов, которые я мечтал задать ей.
