А он поэт по преимуществу имперский, при всем своем рок-н-ролльном пафосе свободы; отсюда безупречность формы, длинная тяжеловесная строка, любовь-ненависть к сталинским высоткам и к тем, “кто явью сделал бред”: к людям 30–50-х. Так вот, эта умиротворенная полнота, этот пафос жизнеприятия, застывание на грани гибели, когда все напряглось в последнем усилии и вот-вот низвергнется в яму, особенно ощутимы в дидуровской июльской и сентябрьской Москве. Июль – полнота цветения; сентябрь – начало распада. И об этом он – как никто лучше всех:"
"В переулке, где мы отлюбили,Тишины стало больше и мглы.
Постояли, пожили, побыли,Разошлись за прямые углы.И скончался зачатый недавноМиф двуглавый, как отзвук шагов,И родились от нимфы и фавнаТри куплета из нот и слогов.Лист и свист кораблем невесомымПриземлятся, и след пропадет.Новый дворник в костюме джинсовомУдивительно чисто метет.(Это ведь песня и в напечатанном виде многое теряет – Дидуров был сильным композитором-самоучкой, хотя предпочитал работать с профессионалами, и эта вещь немыслима без его голоса, без проигрыша-просвиста, элегантно-элегичного, как сентябрьское шатание без дела по местам детских травм.
)
А любимое его время суток – это либо душная московская ночь (“Ночь душна, словно слово «душить»”), когда он наконец-то один на улице и оба они, Москва и герой, отдают небу свой жар, пламенеющий избыток, – либо серый рассвет, когда тот же герой торопится к открытию метро, покинув очередную случайную постель. Когда-то у меня на дне рождения (тридцать один?) Дидуров впервые показывал “Блюз волчьего часа”, незадолго до того написанный: вероятно, лучшую из поздних своих песен.
Так я и запомнил ее от первого до последнего слова с того раза:
Первый стриж закричал и замолк —Моросит и светает окрест.Поводя серой мордой, как волк,Ты чужой покидаешь подъездИ глядишь, закурив за торцом,Как из точно таких же дверейВышел он – тоже с серым лицом, —В час волков, одиноких зверей.……………………………………Друг на друга украдкой смотря,Вы неспешно бредете к метро —Там над буквой сереет заряПолусумрачно-полусветло,Как зрачки у случайных волчих,У волчих безнадежно ничьих,Что делились норой до утра(Без ничьих невозможна игра).
……………………………………Тяжелеют и поступь, и вздох…Путь к метро – передых на гону…Будет день, и, пока не издох,Будет новая ночь на кону,И опять чье-то ложе, как пасть,Заглотнет, чтоб изринуть к утруВ город заспанный, в серую мастьС буквой “М”, что подобна тавру.
