Думаю, на этом контрапункте во многом держится дидуровская лирика с ее классицизмом, торжественностью, безупречной формой – и жаргоном, обсценностями, деталями, не лезшими прежде ни в какую поэзию. Наиболее наглядный пример – самая известная его песня (после хрестоматийного “Школьного двора”, конечно):
Топот, смрадное дыханье, трели мусоров,По подъездам затиханье нецензурных слов,Еле слышно речь Хрущева – брезжит телесвет.Мы содвинулись: еще бы, нам пятнадцать лет!Как я счастлив был в ту зиму, как я царовал!Растянул тебе резину теплых шаровар!В этом городе отпетом, в каменной стране,Кроме памяти об этом, все изменит мне…Но прошью я с дикой силой лед холодных лет,Телом троечницы хилой мощно разогрет!С той зимы не вмерз во время и иду на спор:Воздержанье очень вредно с самых ранних пор!И пока еще живу я и плачу за свет,Всюду буду петь жену я из страны Джульетт —Там трамваев громыханье, там в глуши дворовТопот, смрадное дыханье, трели мусоров…"
"Это стихотворение во многих отношениях образцовое: афористичное, выстроенное и закольцованное железной рукой, вобравшее множество литературных и политических аллюзий, страстное, нежное, отчаянное, насмешливое (в советском социуме жить и значит платить за свет, других доказательств жизни не требуется да и не бывает); Фет в дворовой аранжировке – вот любимый дидуровский жанр, его состояние души.
В московских дворах, где прошло его детство и почти вся юность, ни за словом, ни за пером в карман не лезли; для дворового поэта “перо” означает прежде всего финку.
Вообще Дидуров казался круглым, литым – твердый шар, заряженный нечеловеческой энергией: маленькая, почти детская кисть – но мышцы молотобойца, железный брюшной пресс, неутомимость в драке, дворовый стиль в футболе. (Помню, как друг- поэт Дмитрий Филатов, сам фанат футбола, скандалил с Дидуровым после матча: Леша, пойми, это коллективная игра! Нельзя, блин, все делать самому! Но Дидуров и на стадионе был абсолютным лидером, стратегический расчет был ему чужд по определению; если выгодней было отойти в сторону и дать сыграть другому – он рвался в бой и зачастую вредил команде, но физически не мог уступить мяч.
) У него была классическая дворовая юность с драками, блатными балладами, бурным и неумелым подростковым сексом в ближайшем трамвайном парке, в трамваях, открытых на ночь, или “на лавочке под липами”, как поется в его поздней песне; он стал самым преданным певцом московского центра, и “центр” – ключевое слово в его поэзии и биографии.
