Мы забрались в сарай, где Мишка сразу схватил медный тазик для варки варенья и сзади под штаны втиснул деревянные щипцы; а я сунул в карман брусок хозяйственного мыла и пнул ведро с водой, видимо, козье: по земляному полу поползла лужа.
Мы выскользнули из сарая, и вдруг Мишка подскочил к клеткам с кроликами и ловким движением фокусника повернул все ржавые задвижки, выпуская ушастых пленников, которые, будто его и ждали, выталкивая друг дружку, запрыгали вниз…
Мы зачарованно смотрели, как они белоснежно сигают и уносятся стремглав в зелень…
Марья Андревна так и не узнала, что за сила повыпускала ее кроликов.
Тазик, мыло и щипцы мы через несколько минут выкинули в колодец на дороге, воду из которого употребляли лишь для полива огородов. Украденные предметы падали в темень с плеском и превращались в ничейные.
В совместном преступлении было что-то интимно бесстыдное. На закате мы сидели на высокой куче песка, который неудержимо перебирали пальцами.
– А ты видел своего папу?
Мишка на миг замер.
– Он приезжал. Я, когда вырасту, к нему улечу.
– В Африку?
Он кивнул.
– Да ну, – бесхитростно сказал я, – там же крокодилы и до сих пор есть людоеды.
– Там такие фрукты, которых ты никогда не видел. Там всегда лето.
– Там слишком жарко.
– А я люблю, когда жарко! – раздраженно возразил он.
– Тебе что, здесь не нравится? – спросил я ревниво.
– Почему? – он держал горсть песка в розоватой ладони, и муравей-перебежчик уже сновал по его коже, где пульс.
Мишка мечтательно сверкнул глазами:
– Там даже флаг как у нас: серп и молот, и звезда.
– Тоже красный? – не поверил я.
– Красный, – он кинул горсть песка на дорогу, – и черный…
Теперь я знаю, он говорил про Анголу, которая впервые участвовала в Олимпиаде в 1980-м.
Может, его папа был спортсмен. Метатель копья или боксер, да хоть пловец – это же зыко. Хотя Мишка не говорил мне, кто его папа. Я тоже скрывал от посторонних, что мой папа священник, наученный этому дома, и всегда говорил: “Переводчик”.
Я догадался, что Мишка отца не видел, потому что он добавил:"
"– Я нашел у мамы портрет и спросил: “Это папа?”, а она сказала: “Нет, это Пушкин”.
В какое-то лето наши “Дружки” сменились “Аистами”.
Мы неслись, окруженные счастливыми ветерками, оба без рук, то есть не держась за рули.
– Стой! – Мужик выпрыгнул на дорогу, большой, как дерево.
Он затормозил Мишку и ссадил в пыль, а я, сам тормозя и слезая, немедленно заметил, какие у него опасные, крупные пальцы.
