— Нуль не пустота, не вакуум, это равновесие, граница перехода меж проявленным и непроявленным. На Руси говорили — между Явью и Навью. Возможно, он олицетворяет собой Изначальный мир, где располагаются Божьи чертоги.
— Это он тебе сказал, одиннадцатый?
— Это я так думаю.
— Не знал, что ты веришь в Бога.
— Я верю в Творца.
— Разве это не одно и то же?
— Бог как Личность, каким его изображают художники, точно не существует, это отражение человеческих фантазий, желаний и надежд.
Бог как Сущность, Творец Всего Сущего, есть.
Саблин прищурился, разглядывая затвердевшее лицо Прохора.
Эта проявившаяся твёрдость была ему раньше не свойственна.
— Ты изменился.
— Изменишься тут, — признался математик с виноватой полуулыбкой. — Хорошо, что ты не призываешь меня сходить к психотерапевту.
— Это мы ещё успеем сделать, — серьёзно ответил Саблин. — Но такое придумать трудно, а уж детализировать и вовсе невозможно.
Будем думать, что делать дальше. Дашь знать, когда он снова, — Данияр хмыкнул, — проявится в твоей черепушке?
— Не вопрос.
— Меня всё-таки больше интересует не математика с геометрией, а Охотники. Чую, нам придётся с ними познакомиться.
— Не надо.
— Сам не хочу.
— Почему ты так думаешь?
— Если они гонятся за твоим «близнецом» по всем привальтетам…
— Превалитетам.
— Числомиры — звучит лучше. Если они гонятся за ним, то могли засечь, кого он посещал.
— Как? Это же не физическое посещение, его нельзя увидеть и проследить.
— Не знаю, может, существует какая-нибудь аппаратура для этого. В общем, оглядывайся по сторонам, и, если увидишь что подозрительное, сразу звони.
Прохор положил руку на плечо Саблина.
— Спасибо, что поддержал. Честно говоря, я уже начал сомневаться в своей нормальности.
— А вот это зря, — с той же невозмутимостью сказал Данияр. — Насколько мне известно, все знаменитые математики были ненормальными.
Ты из той же породы.
— Для этого мне не хватает знаменитости, — улыбнулся Прохор. — Чаю попьёшь?
— Нет, побегу, дел много. Вечером после тренировки созвонимся. А если твой «брат» появится раньше…
— Позвоню я.
Они обменялись рукопожатием, и Саблин оставил Шатаева в странном расположении духа, в котором смешались сомнения, облегчение и ожидание каких-то перемен.
