Наверное, на месте Димы, я бы тоже хлопнула дверью, вернувшись в номер, если бы ненормальные, старомодные мужик с бабой орали на меня, обзывая насильником. Хотела бы только одного: чтобы они замолчали.
Он звал меня. Но я не смогла. С одной стороны, привыкла слушаться родителей, с другой — хотела скорее увести их от номера подальше. Потому что то, как они контролируют всю мою жизнь, вплоть до половых отношений — это позор. Я ведь уже не ребенок.
Все мои знакомые девочки занимаются этим! Все! Плачу, не в силах сдержать слез.
В этом нет ничего сверхъестественного. Это нормальная потребность организма в двадцать лет. И выходят они потом замуж, и никто не кричит, что они «порченые», и все у них отлично.
Но мои родители… Они даже не дали мне шанса что-то объяснить, просто стали истошно орать.
Не хочу больше жить.
Дима не виноват, это все мои больные на голову родители. Как можно было устроить все то, что они устроили? Они ведь даже не звонили, неотвеченных нет, сразу же начали облаву, будто я какая-то третьесортная гулящая девка.
Представляю, что Дима подумал обо мне. Не ожидал, наверное, что ему достанется такая. Он в Лондоне жил, ему любая с радостью улыбнется, а мне теперь родители жизни не дадут.
Захлопнув дверь нашего землистого «Опель-Зафира» двухтысячного года выпуска, я устраиваюсь на заднем сиденье и продолжаю плакать. Он не захочет связываться с такой. Зачем ему эти проблемы, когда у него полно нормальных девочек, покрасивее и побогаче? Ну и на кой ему моя невинность, к нему очередь таких стоит.
А я забыть его не смогу, никогда, я ведь себя знаю.
— Я с ней даже разговаривать не хочу, — бурчит мать с переднего, дергая ремень безопасности.
— Успокойся, Мила. Это наша дочь. Она такая! — комментирует отец, будто я последняя потаскуха.
— Моя дочь не могла оказаться гулящей курвой, — дрожащим голосом, — я не могла такую воспитать.
Теперь и мама начинает рыдать. И мне становится ее жалко. Ведь несмотря на все эти старомодные загоны, она моя родная мать, и я ее очень люблю.
— Я ее ведь не этому учила! — кричит, оборачиваясь, взывая к моей совести.
— Кто ее теперь замуж возьмет? Кто? Дядя Федор с третьего подъезда, который пять лет как в разводе с третьей женой? — стонет, качая головой. — Хорошему, умному целеустремленному парню, мечтающему иметь семью, вот это не нужно! Он на нее не позарится, — тянет, хлюпая носом. — Я ее от этой грязи оберегала. По выставкам водила. Книжки приучала читать. Кирилла того на пушечный выстрел не подпускала.
