Я не могу себя сдерживать и натягиваюсь как струна, прижимаюсь к нему…
Меня скручивает бешеным спазмом, и я утыкаюсь в голое Димино плечо. Как же карамельно, бездонно, вплотную и мучительно вкусно.
Я схожу с ума, задыхаюсь, лечу куда-то в райскую бездну. Это невозможно, нереально, неповторимо. И самое главное, Дима не спасает меня. Он толкает дальше. И это кипуче восхитительно: вот так касаться его, без защиты, без преград, без контроля. Купаться в его терпком мужском запахе и терять ощущение пространства.
Дима все понимает, чувствует мою пряную погибель и фиксирует шею ладонью.
Пьяно смотрит в глаза. Без каких-либо шансов на послабление. Почти до физической боли, до какого-то незримого предела, до исступления… Но от этого только слаще.
Я это точно помню: первый раз таким острым не был. Тогда было хорошо, запретно, волнительно, но не так… Будто бы сейчас обрушится небо, и сама земля перевернется.
Дима закрывает глаза и, шипя сквозь зубы какую-то отборную брань, отдает мне себя без остатка. Потому что я хочу этого, потому что люблю так сильно, что иначе просто разорвется сердце.
И не могу себя сдержать — по-кошачьи трусь щекой о его шершавый подбородок, ласкаю и целую, даря нежность.
Он не отпускает, так и держит в объятиях, будто не хочет, чтобы мне вдруг стало холодно и одиноко. Может, так же, как и я, наслаждается нашим единением? А может, просто шокирован и еще не пришел себя. Я не знаю! Все потом. После, я обо всем подумаю. Сейчас слишком хорошо. Горячая кожа, крепкие мышцы, любимый запах, знакомое глубокое дыхание.
Прижавшись к нему, счастливая, сошедшая с ума и одуревшая от долгожданного воссоединения, я просто слушаю, как громко бьется его сердце.
— Что же ты со мной делаешь? — шепчет Дима, рассмеявшись.
***Щенячий восторг и ликование. Мы вместе! Мы рядом! Ему не все равно! Запоминаю этот момент, наслаждаясь им. Еще чуть-чуть, капельку упоения и экстаза.
Дима отодвигается, мы смотрим друг на друга, и из его глаз исчезает веселье. Сейчас он выглядит иначе, будто мрачнея.
И у меня все стремительно тухнет.
Не отводя тяжелого взгляда, Красинский натягивает боксеры и штаны, не глядя, завязывает на них длинную белую веревку. Я тоже смотрю, тяжело дышу и неловко сдвигаю ноги, пытаюсь поправить одежду, но все разорвано, скомкано, смято.
Сажусь на тумбе, опустив голову вниз и держась за нее руками. Становится понятно, что он имел в виду, когда называл себя плохим парнем. Он ведь думает, что только что обладал чужой женщиной.
