— Сколько лет молчал, а теперь вдруг совесть взыграла? Денежки боялся потерять? — звучит прямо передо мной от какой-то глубокоуважаемой старушки, заслуженной артистки давно несуществующей страны.
— Шлюхи вы все!
— Остановить надо этих богатых мразей!
— А ты, может, такой же, как папочка, яблоко от яблони?!
— И что ты за сын такой, раз грязью отца поливаешь? Ты про мать подумал? Она у тебя приличная женщина, живописью занимается. Я сама видела!
— Все вы, богатые, миром одним мазаны, папку в тюрьму, а сам на его кресло? На место генерального!
— И дед, главное, у него в Думе!
На всеобщее обозрение вытаскивается информация о моих ночных гонках, прилюдно считается доход и количество квартир.
Осуждается наличие сразу нескольких машин. Сопоставляются фотографии, и вдруг обнаруживается, что одна из девушек была моей, потом стала отцовской.
Кто-то смеется, кто-то измывается, другие охают и машут кулаками. Все это тошнотворно, отвратительно и гнусно. Слушать невыносимо, как и являться частью всего этого.
В какой-то момент мне становится все равно на то, что они говорят. Их лица сливаются в кучу, слова — в интершум. И единственное, что меня волнует, — бледная как смерть Иванка. Ей тоже тошно. Мне хочется заткнуть всем рты, вырубить с ноги визгливого депутата, который наверняка сам любит развлекаться с молоденькими девушками в бане, а теперь строит из себя святую невинность и визжит громче остальных.
Мы похожи на собачек в цирке и муравьев на соответствующей ферме. Я уже и не спорю, глядя на часы и надеясь, что все это скоро закончится.
Осуждение, осуждение, осуждение. Все орут, перебивая друг друга. Мне даже смотреть по телевизору это всегда было противно, не то, что участвовать. Но это все ради них. Ради Иванки и сына.
Выходим мы оттуда полностью раздавленные и уничтоженные.
В темноте переходов студии я вдруг нервно прижимаю Иванку к себе. Чувствую, ее трясет. Она будто пустая, осталась одна оболочка. Я обнимаю ее крепче и, зажмурившись, глажу по спине.
— Все закончилось. Все уже позади.
По дороге в гостиницу девчонки плачут. Искренне, навзрыд, все вместе. Пытаюсь поддержать, уговаривая, что это нужно для дела и что мы поступили правильно. Но, по большому счету, им все равно.
Я селю каждую в отдельный номер, чтобы они отвлеклись и не испытывали дискомфорта, общаясь.
Дверь в комнату Иванки приоткрыта. Слышен ее голос, она не плачет. Кажется, разговаривает по скайпу. По ту сторону экрана возмущается Игорек.
