Усевшись напротив седого господина, он благословил его и как ни в чем не бывало сообщил: – Я еду с вами! Дело касается жизни и смерти. Поверьте, это очень важно. Заодно я покажу дорогу.
Седой, господин весело рассмеялся и открыл маленькое окошечко, прорезанное в стенке кареты.
– Скажите кучеру, куда ехать. – Его итальянский отличался странным акцентом.
– Я настоятель здешнего храма, отец Франциск, – представился священник, когда карета тронулась. – Дело действительно не терпит отлагательства, а ждать почтового дилижанса слишком долго.
Я готов заплатить вам, синьор.
– Это лишнее. – Седой господин пренебрежительно отмахнулся. – Я не нуждаюсь в деньгах. Мне значительно важнее развеять скуку. Вы хотите поехать до Турина?
– Если ваша милость окажет мне такую честь.
– Прекрасно! – Седой господин откинулся на шелковую подушку сиденья. – Меня зовут Руф Хэли Эммерсон. Можете называть меня просто Руф. Я приехал из Америки посмотреть на те места, где когда-то жили мои предки-викинги.
И вообще увидеть древние центры цивилизации. Говорят, достаточно побывать в трех городах – Риме, Константинополе и Париже, а все остальное просто их подобие. В Париже я уже был, теперь направляюсь в Рим, а оттуда в столицу турок. Надеюсь, мне удастся получить аудиенцию у Папы и осмотреть дворец падишаха османов.
– О! – Священник удивленно покачал головой, услышав о планах заокеанского гостя.
– Да. – Эммерсон предложил сигару, но отец Франциск не курил.
Тогда Руф закурил сам и продолжил: – У нас идет война, а я презираю это занятие. Лучше путешествовать по Европе.
– Синьор – католик? – осторожно уточнил Франциск.
– Я? – Американец ненадолго задумался. – Наверное… Хотя я скорее протестант. Впрочем, это не имеет никакого значения. Важно, носишь ли ты Бога в душе!
– Конечно, конечно, – согласился падре, хотя придерживался несколько иного мнения. Однако затевать богословский диспут ему не хотелось: кто знает, как отреагирует Руф на возражения? – А на чьей стороне ваше сердце, синьор? Кому вы больше сочувствуете: южанам или северянам?
– А никому, – выпустив густой клуб табачного дыма, усмехнулся Эммерсон.
– Каждый волен жить как ему хочется.
Он небрежно стряхнул пепел на свои брюки и пустился в рассуждения о природе человека и социальном устройстве общества, мимоходом сообщив, что специально учил итальянский и латынь, дабы читать в подлиннике Данте и Макиавелли.
