И орудийные расчеты каждый день по много часов обучались стрельбе, добиваясь того, чтобы все приемы были отработаны до секунды и совершались с механической точностью. И каждый день в одни и те же часы бойцы изучали ручную гранату, винтовку, автомат, пулемет. И каждый день на острове всё чистилось, мылось, прибиралось, надраивалось, приводилось в порядок, как на корабле.
— Когда придет наш черед, мы должны быть как железо, — сказал он однажды парторгу Полещуку.
Маленький Полещук приподнял свое спокойное лицо с добрыми глазами, окруженными мелкими морщинками, и сказал просто:
— Будем, товарищ старший лейтенант.
— А придет наш черед? — спросил Сашка Строганов, связной командира.
Но ему никто не ответил.
2
Утро двадцать второго октября 1942 года началось на острове Сухо так же, как начиналось каждое утро.
— Подъем! — звонким голосом крикнул, войдя, дневальный.
В землянке всё мгновенно изменилось, ожило. Стало тесно и шумно. Все разом попрыгали с нар и разом принялись одеваться. Краснофлотцы один за другим взбегали по дощатому настилу, открывали дверь и вместе с клубом пара вырывались из землянки на воздух.
Ветер был так силен, что в первое мгновение трудно было перевести дыхание. Грохот волн, хорошо слышный в землянке, здесь, наверху, был оглушителен.
Снег!
За ночь выпал снег, впервые в этом году, и на острове Сухо всё побелело.
Остров был бел, и от этого еще темнее казалась вода вокруг. Низкие быстрые тучи проносились над самым маяком. Не вполне еще рассвело, мглистая дымка закрывала горизонт, и чувствовалось, что день сумрачный.
На маленькой ровной площадке перед маяком уже стоял старший лейтенант Гусев, свежевыбритый, прямой, с ним его связной Сашка Строганов. Гусев всегда сам присутствовал на утреннем построении батареи. Батарейцы строились, рассчитывались по номерам, сдваивали ряды, поворачивались и маршировали перед маяком, повинуясь командам, которые подавал главстаршина Иван Мартынов, способный перекричать любой ветер.
Сашка Строганов был моложе всех на острове.
На лице его, круглом, свежем, улыбающемся, были две совсем детские ямочки — одна на левой щеке, другая на подбородке. Он, несомненно, считал себя лихим малым, — это чувствовалось в его повадке, в каждом шаге, в манере носить бескозырку, небрежно поводить плечами.
Внезапно к Гусеву подошел дальномерщик и доложил, что в дальномерную трубу видны какие-то суда.
— Сколько их? — спросил Гусев.
— Точно не скажу, — ответил дальномерщик. — Но больше двадцати.
