— Вот растешь неучем, — сказал он. — А в наше время неуч ни на что не годится. Бесполезный член общества.
У Славы сразу же стали испуганные глаза. Обращаясь к Лунину, Ермаков продолжал:
— Если уж правду говорить, мы все очень виноваты перед мальчишкой. Он для нас забава, нам жаль с ним расстаться, и мы калечим ему жизнь. Он ведь человек, а не игрушка. Если его не учить, он пропадет.
И вдруг Деев произнес:
— Товарищ комиссар, разрешите, я буду с ним заниматься.
— Вы?
— Я ведь сначала собирался стать учителем и педагогический техникум кончил…
Ермаков задумался.
— У вас, Деев, и без того нагрузка немалая, — сказал он с сомнением. — И так у вас времени на отдых не остается.
— Время найдем.
— Да ведь если учить его, то надо серьезно…
— Я серьезно, товарищ комиссар.
Сомневаться в его словах было невозможно, — в полку слишком хорошо знали, с какой основательностью выполнял Деев всё, за что брался. И предложение его было принято. Ермаков объявил, что в таком случае он согласен оставить Славу в полку еще на некоторое время.
При этом он сделал Славе строжайшее предупреждение: если Слава станет лениться или вздумает хоть раз не послушаться Деева, он будет немедленно свезен на станцию Волховстрой, посажен в вагон и отправлен к тете.
Так Слава начал ежедневно заниматься с Деевым. Нельзя сказать, что он с большой охотой принялся за ученье. Он никогда не учился особенно хорошо, а за войну совсем отвык от занятий и перезабыл почти всё, что знал. Однако Деев взялся за него твердо, со спокойным упорством и никаких поблажек ему не давал.
Начали они с самого начала — с простейших арифметических задачек и основных грамматических правил. И Слава под страхом отъезда к тете каждое утро по нескольку часов сидел в избе над заданными ему уроками, а потом, прежде чем явиться к Дееву, которого побаивался, тащил свои тетради в санчасть к Лунину на проверку.
Отцу немедленно было отправлено письмо, в котором и Ермаков и Лунин просили оставить Славу в полку и обещали заняться его образованием.
Однажды Слава принес в санчасть весть, которая заставила Лунина встать с постели раньше, чем рассчитывал доктор. Слава вбежал в палату и закричал;
— Прибыли! Прибыли!
— Кто прибыл?
— Самолеты! Десять штук для нашей эскадрильи! Такие же самые, как в первой и в третьей!
— Доктор, дайте мне мои брюки, — сказал Лунин.
Он мгновенно оделся и, хромая, опираясь на палку, вышел из санчасти.
Глава десятая.
