Сейчас, склоненный над раненым Серовым, он был, казалось, совсем другим человеком. Даже движения у него были другие, даже голос другой. Это чувствовали все — не только Лунин, но и Ермаков и краснофлотцы — и относились к нему по-другому: с уважением и надеждой.
— Подымайте, — сказал доктор. — Не качайте! Идем!
Укрытого чьим-то бараньим тулупом, Серова понесли на носилках через лес к дороге. Санитарка возвращалась на аэродром в грузовой машине вместе с краснофлотцами, и в «эмке» с Серовым ехали трое: Ермаков, доктор и Лунин.
Носилки в «эмку» не поместились, и доктор с Луниным всю дорогу назад держали Серова у себя на руках. Голова Серова лежала у Лунина на груди, и Лунин старался не только не шевелиться, но даже не дышать, чтобы не тревожить его.
Несмотря на темноту, Лунин довольно ясно видел его лицо, обезображенное ожогами, распухшее, в черных пятнах. Теперь глаза Серова были закрыты. Ермаков, сидевший за рулем, время от времени оборачивался и тоже поглядывал на лицо Серова. Черные пятна ожогов, видимо, тревожили его.
— Здорово он опален, — сказал наконец Ермаков доктору.
— Пустяки, — ответил доктор. — Главное — глаза целы. Ожоги заживут. Конечно, если…
Доктор не договорил. «Если он жив останется», — догадался Лунин.
— Он много крови потерял, — проговорил Ермаков."
"— Очень много, — сказал доктор. — И главная для него была опасность, стужа. Это ему повезло, что он в яму скатился. В яме снег мягкий, он глубоко вошел в снег, его засыпало — под снегом теплее, — вот он и не закостенел.
Километров через пять Ермаков спросил:
— А как у него нога?
— Навылет, — ответил доктор.
— Но кость либо совсем не задета, либо задета мало. Ногу ему в госпитале наладят. Ходить будет.
Эти слова несколько утешили Лунина, но вдруг доктор проговорил:
— А вот пйавую йуку я у него сейчас отниму. Сейчас, как пйиедем.
— Как — отнимете? — не понял Лунин.
— Отйежу, — объяснил доктор.
Лунин взглянул в лицо Серова, такое знакомое, милое, мужественное, и содрогнулся. Как беззащитен и беспомощен Серов в этом своем забытьи! С ним можно сделать всё что угодно.
Лунин почувствовал к доктору неприязнь. Он вспомнил, как охотно говорил доктор о своей любви «резать», и поморщился. «Резать легче всего, — подумал Лунин. — Ты не режь, а вылечи — это потруднее…»
Лунин ничего не сказал, но доктор, кажется, что-то почувствовал. Когда Серова наконец привезли и внесли в ту избу, которую занимал доктор со своими санитарами и санитарками, он был явно недоволен, что Лунин вошел тоже.
