Она стояла, не понимая, и безучастно глядела на него невидящими, полными страдания глазами.
Наконец узел поддался, он засунул обе руки в мешок и вытащил первое, что попалось, — буханку хлеба.
— Вот, — сказал он и протянул ей буханку.
При виде хлеба лицо ее вздрогнуло, губы разжались, в глазах появилось что-то вроде испуга. Она слегка отпрянула.
— Возьмите… Да берите же!..
Он положил буханку ей в руки.
— Это вы мне? — спросила она, не веря.
— Ну вам, конечно, — сказал он, переполненный жалостью и нежностью к ее тонким рукам.
Она смотрела то на хлеб, то на него.
— Почему мне? — спросила она.
— А мне не надо… — забормотал он поспешно. — Я приезжий и опять уезжаю… У меня есть, и мне не надо.
И вдруг он увидел, что слезы брызнули у нее из глаз на хлеб. И прежде чем он успел что-нибудь сообразить, она упала перед ним на колени.
Этого он уж никак не мог перенести. Он испуганно схватил ее и поднял.
— Я дам вам еще, еще! — говорил он, засовывая банку консервов в карман ее пальто. — Ешьте! Отчего вы не едите? — Он весь дрожал от волнения.
Съешьте кусочек хлеба — вам сразу станет лучше. Я вам дам еще, у меня много…
Ему ужасно хотелось, чтобы она тут же, при нем, начала есть. Но она спрятала буханку под пальто и замотала головой.
— Почему? — спросил он.
— Дети, — сказала она,
— У вас есть дети? Она кивнула.
— Много?
— Двое.
— Где они?
— Дома.
— А куда же вы шли?
— Я убежала… Мне нечего было им дать…
Лунин нагнулся, связал свои мешки и поднял их на плечо.
— Пойдемте, — сказал он.
— Покажите, где вы живете."
"Он торопился, и она не поспевала за ним. Она старалась даже бежать. Он останавливался, чтобы подождать ее, потому что не знал, куда идти. Когда ему казалось, что она вот-вот упадет, он хватал ее за локоть. Они вернулись на улицу Пестеля, прошли по ней до Литейного и перешли через Литейный. Быстро темнело. По узкой хрусткой тропочке пересекли они пустынную площадь, позади которой смутно белела большая церковь в чугунной ограде. Они прошли мимо церкви и свернули направо, на улицу Маяковского.
— Скоро? — спросил Лунин.
— Сейчас, — сказала она еле слышно.
«Дети…» — думал Лунин. Всё он мог перенести, смерть и мучения взрослых он мог перенести, но мучения детей перенести нельзя. Они вошли во двор. «Однако она далеко успела уйти… — думал он. — Живы ли они еще?..»
— Здесь?.. Выше? — спрашивал он ее, поднимаясь в темноте по незнакомой лестнице.
Обессиленная, она уже не могла отвечать ему. Он остановился на площадке и ждал ее.
