После внезапной кончины комита император прогнал всех, и несколько часов никто не смел подойти ближе перистили внутреннего двора, опасаясь вызвать незаслуженный гнев. Когда же сумрак отступил и невидимое солнце подсветило вершины Апеннин, Юлий вспомнил родной латинский язык и перевел дух, словно не дышал всю ночь. И ощутил облегчение. Этот свет на горах вдруг стал манить и притягивать взор, как тогда, когда молодой Юлий сидел в темнице преторианской когорты военного лагеря и ждал своей участи.
Даже тоска была знакомой: то щемящей и обливающей сердце горящей смолой разочарования, то холодной, будто змея, заползшая под тунику.
Что огонь, что лед порождались одним и тем же вопросом, от которого содрогалась душа: зачем я это сделал?!..
Он никогда бы не взбунтовался сам и, тем более, не поднял мятежа, если бы в сознании с раннего детства не сидела эта проклятая мысль, зароненная отцом и выжегшая таинственное тавро. После его рождения отец позвал бродячих авгуров, которые расчертили жезлом небо и стали предсказывать судьбу по тому, как в этот день над Неаполем летали птицы.
И нагадали, что новорожденный будет сначала императором Ромеи, даже если не пожелает этого. А потом, пройдя сквозь тернии, он станет править всем миром! И еще предрекли, что поднимут его на божественную высоту чужие крылья, и враги станут друзьями, и все, от мала до велика, будут превозносить и прославлять Юлия, начиная с возраста двадцати пяти лет, потому как всякая птица сегодня летит в сторону Ромея, издавая крики восторга и не роняя ни единой капли экскремента!
В тот день и в самом деле вся пернатая голодная тварь устремилась к столице, поскольку под ее стенами закончилось междуусобное сражение и лежало множество трупов, которые некому было убрать.
И авгуры щедро нагадали императорство и высшую власть над миром всем новорожденным Неаполя, доброй сотне младенцев светил престол цезаря, и это нельзя было считать ложью, ибо в то время императоры менялись так часто, что каждый смог бы обрядиться в пурпурную мантию.
Возросший Юлий не хотел, но подспудно ждал рокового возраста, но ничего вокруг не происходило такого, что смогло бы взметнуть его из трофейного скифского седла на престол. Однажды он увидел бунтующую толпу легионеров, несколько месяцев не получавших жалованья.
