Сашка Блинов внимательно контролировал движения Обнорского. Неизвестно — заряжен ли пистолет? Неизвестно, что этот угрюмый парень выкинет. Держится он, конечно, довольно спокойно, но поведение человека в стрессовой ситуации совершенно непредсказуемо… Самому Блинову однажды во время обыска пятидесятилетняя тетка, мать, между прочим, четверых детей, врезала по голове сковородой. А речь-то шла всего лишь о самогонном аппарате… При этом воспоминании Блинов невольно потер макушку рукой.
— Андрей Викторович, — мягко сказал Чайковский.
— Не дурите. Ваше положение довольно щекотливо. Вы еще можете его изменить, если будете вести себя разумно. Состав по двести восемнадцатой, первой уже есть.
Обнорский промолчал. Майор внимательно смотрел на него несколько секунд. Молчали понятые. Молчал Блинов.
— Ну что ж, — сказал Чайковский после паузы. — Давайте составлять протокол обыска.
Рядом с «парабеллумом», наполовину торчащим из расстегнутой визитки, лег бланк протокола обыска.
Чайковский привычно заполнял графы казенной бумаги. Изредка он бросал на Обнорского быстрые взгляды. Казалось, майор о чем-то сожалеет.
Где-то вдали чавкал и хрустел костями добычи Гувд. Ошеломленные понятые рассматривали рукоятку пистолета. На экране телевизора сидели в обнимку новобрачные — Примадонна и Зайка. Зайка был похож на сытого, обожравшегося сметаной кота. В Балтийском море поисково-спасательные суда все еще вылавливали трупы в ярких спасательных жилетах.
Сергей Березов на хате у проститутки жадно втягивал дорожку кокаина.
Майор аккуратно извлек пистолет из визитки. Через носовой платок он оттянул затвор — на стол выпал желтенький патрон. Чайковский выразительно посмотрел на Андрея.
Глаза их встретились… Встретились глаза, и Чайковского как током ударило: Обнорский смотрел на него с нескрываемой иронией. И-с нескрываемым презрением. Виктор Чайковский все понял. (Чего же не понять?) И пронзительно остро осознал свою мерзкую роль в этом деле.
Он как будто увидел себя глазами Андрея Обнорского. Тошно стало в меру подлому майору. Он понял, что в эту секунду необратимо изменил свою жизнь, перечеркнул все годы тяжелой ментовской пахоты. Понял, что подлость в меру переросла в подлость безмерную. И Гувд сожрал не только Обнорского — Гувд сожрал уже его самого. Оглушил рукояткой подброшенного «парабеллума» и швырнул в открытую пасть.
