Разумеется, РУОП реагирует нервно. Кудасов землю роет? Правильно! Он и будет рыть.
— Вот и я про то же…
— Ну, а я-то чем могу помочь?
Антибиотик молчал. Потрескивали дрова в камине. Стояла посреди столика проклятая «Хванчкара». Почему-то именно в бутылке еще недавно любимого вина материализовалась для Палыча смертельная опасность. Валялось на ковролине мертвое тело блудницы-массажистки с бесстыдно раздвинутыми ногами. Чернело пятно разлитого вина.
— Ну, от меня-то что надобно?
— Убрать Никиту-Директора. С врагами внутренними я сам разберусь.
А вот Никитка…
— Э-э, Палыч… я не министр МВД. Увольнять офицеров РУОПа не в моей власти. Я в банке служу. По финансовой, так сказать, части… Извините.
— Вы многое можете, Николай Иванович. Наумов усмехнулся, встал и подошел к камину. Взял из корзинки аккуратное ясеневое полешко — подложил в подкопченную пасть. Взметнулись искры. Пламя лизнуло желтоватую древесину.
— Вот что я на это отвечу, — сказал он, вернувшись в кресло. — Я вообще ничего не хочу, да и не должен знать о твоих трениях с каким-то подполковником.
Ты в последнее время наделал тьму ошибок. У коммунистов в былые времена была присказка: это хуже чем преступление — это ошибка… Говорят, Берия ввел в оборот. Так вот, Палыч, ты громоздишь одну глупость на другую…
— Я, Николай Иванович…
— Помолчи! — резко оборвал Антибиотика Наумов. — Помолчи и выслушай. Ты наделал ошибок. А теперь приходишь ко мне и ноешь: ах, меня хотели убить! Ах, мне жизни нет от этого Кудасова. Наделал — исправляй.
Как ты разберешься со своими проблемами — твой вопрос. И твой последний шанс. Срок — месяц.
Антибиотик понял: это действительно последний шанс. Наумов не бросается словами. Палыч медленно поднялся из кресла.
— Решай, Палыч, решай, — сказал Николай Иванович. — Либо ты найдешь с этим подполковником общий язык. Либо… (Наумов остро посмотрел на Антибиотика) переводи его на другое место службы.
Смысл последней фразы дошел до Виктора Палыча Говорова только спустя несколько минут, когда он уже сидел в салоне своей «Волги».
И стало ему разом зябко и неуютно.
На уже почти вышедшем из употребления старом воровском жаргоне слова Наумова означали разрешение на мокрый гранд. В переводе на нормальный русский язык — убийство.
Негромко бормотал двигатель «Волги». Пожилой благообразный старичок поглаживал сухими пальцами переплет Библии."
"Сутки, назначенные Наумовым, истекли. Заканчивались вторые. Ровным счетом ничего не происходило. Обнорский пил.
