— Энди достал ее показания из папки. — Тридцать девять лет, одинока, замужем не была, детей нет. Проработала в исправительном центре большую часть взрослой жизни…
Детектив сосредоточенно изучал показания.
— Что известно о его прежней работе? Были ли у него друзья в морге? — спросила Махони.
— Погоди-ка, — Энди махнул рукой. Он прослушал ее вопрос, перечитал отрывок из беседы Харпин со следователем.
ДЕТЕКТИВ ХАНТ. Вы не заметили ничего подозрительного?
ХАРПИН. Вообще-то нет… Нет.
ДЕТ. ХАНТ. Вообще-то нет?
ХАРПИН.
Я хотела сказать — нет, не заметила.
ДЕТ. ХАНТ. Насколько я понимаю, во время смены вы иногда болтали с Эдом Брауном?
ХАРПИН. О, мы провели с ним необычные часы.
ДЕТ. ХАНТ. Что вы хотите этим сказать?
ХАРПИН. Только то, что работала в ночную смену. Все остальные спали.
Энди вскочил и отбросил расшифровку:
— Поехали. Мы возвращаемся в Лонг-Бэй.
— Что такое? — Махони изумленно захлопала глазами.
— У нас есть «мы».
Знакомое волнующее чувство охватило его, как бывало всегда, стоило найти верную улику.
Когда это чувство приходило, он шел неотвратимо, как собака по свежему следу. Он еще не знал в точности, что это за запах, но упустить его уже не мог. Что, если в эти самые «необычные» часы Эд кое-чем занимался с женщиной? С женщиной, которая сказала «мы», рассказывая об опасном преступнике? Не «Я несколько раз говорила с заключенным» или «Я говорила с ним», а именно «Мы провели с ним необычные часы».
С этой точки зрения простое местоимение стало самой многообещающей ниточкой, с которой предстоит поработать.
Глава 42
Ирвинг Милгром закрыл свой магазин в 5.34 вечера. Он перевернул табличку на двери соответствующей стороной к стеклу и направился к кассовому аппарату, чтобы подсчитать выручку. День тянулся скучно, и за исключением дюжины пакетиков птичьего корма ему удалось продать лишь несколько золотых рыбок да кошачий уголок для точки когтей. В магазине все еще играла музыка, и, проходя мимо портативного компакт-диск-плеера, Ирвинг сделал звук погромче.
Этот фрагмент из Вивальди нравился ему больше всего, и он начал тихонько подпевать мелодии. Конго-Конго, его лучший говорящий попугай, тут же принялся подпевать хозяину.
— Конго, цыц! Ты все портишь! Это же самая лучшая часть!
— Конго, Конго! — крикнул в ответ попугай.
Конго-Конго, серый попугай жако, имел привычку повторять свое имя. Птица получала призы на выставках, ее словарный запас поражал, но до сих пор никто так и не захотел ее купить.
