Они проводили долгие часы, пытаясь подбодрить меня по-своему, заставляли выполнять упражнения по плану, который врачи умудрились засунуть в мою сумку, когда меня увозили из больницы. Но боюсь, я была для них настоящим испытанием. Как я уже говорила, казалось, во всем этом не было смысла».
«И что случилось?» – спросила я, глядя на женщину, которая была настолько далека от искалеченного инвалида, насколько я могла вообразить.
Она ухмыльнулась: «А, наконец-то легкий вопрос. Однажды, когда я лежала в библиотеке, жалея себя, вошла Пони и без всякого «привет, как дела» просто вывезла меня в общую комнату, одно из редких мест, которое уцелело после реорганизации начальника тюрьмы.
Она оставила меня у телевизора, включив звук на такую громкость, словно я была не только парализована, но и оглохла».
«Ну?» – спросила я, когда она остановилась. Я взглянула на Айс, которая хотя и выглядела погруженной в чтение, наверняка слушала так же внимательно, как и я.
«Это были местные новости, и репортерша стояла около резиденции губернатора.
Позади нее была толпа орущих людей с плакатами. Большинство плакатов гласили «Освободите Корину» или «Заключенные тоже люди» и все такое прочее. Как ты понимаешь, я была просто поражена».
Я кивнула, подумав про себя, что на ее месте скорее всего я бы была гораздо больше, чем «просто поражена», если бы увидела людей, выступающих за меня, не важно по какой причине.
«Когда камера переключилась обратно на репортершу», – продолжила Корина: «я увидела рядом с ней очень знакомое лицо».
– Кого?
– Одного адвоката, которого мы все знаем и любим.
– Это была Донита? – одновременно я была и в шоке, и не испытывала никакого удивления. Где-то в глубине я всегда знала, что она сыграет важную роль.
– Она самая.
– Я не знала, что она была твоим адвокатом.
– Как и я, – это было сказано вкупе с многозначительным взглядом, брошенным в сторону Айс, которая благоразумно предпочла не высовывать нос из-за книги.
Когда Корина поняла, что моя подруга не собирается глотать наживку, она переключила свое внимание на меня.
"
"""Она сыграла роль доброй самаритянки, стоя на импровизированной трибуне и описывая мое состояние в самых мрачных тонах, рассказывая, как мне отказали, по ее словам, в самом элементарном медобслуживании; как я сидела парализованная в кресле-коляске, без возможности удовлетворять самые простые свои потребности, оставленная на милость безразличной охраны и заключенных.
