Через некоторое время она расслабилась, и я снова начала дышать.
– Да,-сказала она почти шепотом.-Это мои мать, отец и Бумер.
Я фыркнула, щекоча ее живот:
– Бумер?
И получила легкий шлепок по голове за свою выходку:
– Мне тогда было пять, знаешь ли.
– О ну разумеется, разумеется.
Это спровоцировало еще одну трепку, которую я приняла с радостью. Через некоторое время я решила продвигаться дальше:
– Ничего, если я взгляну поближе?
– Ты сделаешь это в любом случае, так что действуй.
Ухмыльнувшись в ответ на ее мелодраматичный тон, я соскользнула с постели, завернувшись в простыню и оставив Айс возлежать на кровати в восхитительно обнаженном виде.
Подойдя к столу и взяв фотографию, я обернулась и замерла. И было от чего. Вид ее длинного, стройного, мускулистого и обнаженного тела, отчетливо выделявшегося на белой простыне, с роскошными черными волосами, разметавшимися по подушке, и светлыми глазами, словно излучавшими эротизм, моментально завел меня.
Сбросив с себя простыню, я забралась обратно и обняла ее за талию, потом укрыла нас обоих белой тканью.
– Фото подождет,-пробормотала я, стараясь поймать ее губы и прижаться к ним яростным поцелуем, разжегшим ревущий костер из искр моей страсти.
***
Через некоторое время я уселась, завернувшись в простыню и опершись на Айс. Фото теперь лежало у меня на коленях.
– Расскажешь мне о них?"
"Ее дыхание коснулось моего уха, когда она наклонилась, чтобы взглянуть на фото.
– Особо нечего рассказывать. Александр, мой отец, был инженером-химиком в ""ДюПойнт"".
Мама-меццо-сопрано в Балтиморской Опере.
Я уставилась на нее широко раскрытыми глазами:
– Твоя мать пела в опере? Я люблю оперу!
Айс пожала плечами:
– Да. Она была неплохой певицей.
Я фыркнула:
– Неплохой, ха. Прости, что говорю это, но ты, наверное, из тех, кто смотрит на Пикассо и вздрагивает.
– Ну что я могу сказать? Видно, я не отношусь к творческим людям.
– Да, действительно,-ответила я с понимающей улыбкой, глядя на красоту бонсаи, стоявших на столе.
Повернувшись, клянусь, я заметила легкий румянец смущения, окрасивший ровную бронзу ее щек, но не подала виду, а тем временем на ее лицо вернулась обычная маска безразличия.
Она снова пожала плечами:
– Так или иначе, я не знаю. Она бросила это дело, когда родила меня. Сказала, что хочет быть полноценной матерью,-легкая почти смущенная улыбка озарила ее суровое лицо.-Она пела замечательные колыбельные.
– А что насчет отца?
– Отца? Да ему не то, что медведь, ему слон на ухо наступил.
