Но здесь поодиночке дома не стоят, значит, это село. Скорее всего, то самое, в котором Бадра живет. Бадра!!»
Андрей с трудом удержался, не заскрежетал зубами. Он понял, кто группу сдал. Бадра, больше некому. Только он был в курсе, где они спрятались. Но если так, то Ската с Левшой тоже взяли. Или убили. Ведь место, где устроились они, молодой абхаз тоже знал.
«Эх, Гигла, Гигла! — мрачно подумал Сабуров. — Как уверенно говорил про этого парня! Он абхаз! Ну, абхаз. И что? Среди любого народа свои сволочи отыщутся».
Тем временем Андрея выволокли наверх, в какой-то тускло освещенный коридорчик. По нему прошли несколько шагов, открыли двери и оказались в довольно большой комнате. Она была практически пуста — только у дальней стены диван, стол и ободранное кресло. На диване расположился пожилой мужчина. Внешне он чем-то напоминал прекрасного российского артиста Евгения Леонова: низенький, лысоватый, с выпирающим брюшком и одутловатым лицом. Только вот не просматривалось в маленьких белесоватых глазках ни доброго юмора, ни обаяния.
А вот ум и хитрость в них читались, острые были глазки, как иголки. А еще чем-то он неуловимо напоминал младенца-переростка, только вот улыбка у него была отнюдь не младенческая: холодная и оценивающая. Он сидел в нарочито расслабленной позе, сложив руки на свисающем животе. По лбу и щекам обильно струился пот, дыхание звучало хрипловато. Видимо, нелегко ему абхазский климат давался — ну еще бы, с такой-то комплекцией. Всем своим видом он как бы говорил: я старый и не слишком здоровый человек, умом не блещу, трусоват и совершенно безвреден! Этакий классический главбух советских времен на пенсии.
Только, ох, как обманчива бывает внешность! Чувствовалась все же за этой маской опасность, и серьезная. Андрей вполне мог бы этого типа за Хармфорда принять, если бы ему Скат еще до выезда на операцию фотографию своего «отражения» не показал. Ничего похожего. Конечно, можно изменить внешность — но стать ростом ниже сантиметров на десять совершенно нереально.
Да и в чертах лица ну просто решительно ничего общего. А ведь этот толстяк явно здесь главный — такие вещи сразу чувствуются.
Рядом с толстяком стоял еще один молодой грузин. Стоял навытяжку, как комсомолец двадцатых годов на посту у дверей кабинета Ленина. Спина прямая, плечи назад, грудь вперед, в глазах фанатичный блеск, в правой руке пистолет, сжатый так, что костяшки пальцев побелели. «Еще один фанатик!» — мрачно подумал Сабуров.
Толстяк на диване улыбнулся.
