Мужчина, которого застанут в постели с женщиной, если это не предусмотрено специальным разрешением, где указана именно эта женщина, будет наказан отсечением члена. Малейший акт уважения к религии со стороны любого, кем бы он ни был, будет караться смертью. Рекомендуются самые грубые и грязные богохульства; имя Бога вообще нельзя произносить без проклятий и ругательств.
Когда кто-то из друзей идет испражняться, его сопровождает одна из женщин, которую он для этого избрал, чтобы заниматься необходимым при этих действиях уходом.
Никто из подданных, будь это мужской пол, будь женский, не вправе приводить себя в порядок после исправления нужды без особого разрешения дежурного господина, а будет это правило нарушено, виновного ждет суровое наказание. Жены друзей не пользуются при этом никакими преимуществами перед другими женщинами. Напротив, их чаще других используют на самых грязных работах, например, при уборке общих туалетов и особенно туалета в часовне. Уборные вычищаются каждые восемь дней – это обязанность жен.
Если кто-либо манкирует заседанием ассамблеи, ему грозит смерть, кем бы он ни был.
Кухарки и их помощницы находятся в особом положении: их уважают. Если же кто-то покусится на их честь, его ждет штраф в размере тысячи луидоров. Эти деньги по возвращении во Францию должны будут послужить к началу нового предприятия – в духе этого или еще какого-либо другого.
Составив и обнародовав эти правила тридцатого октября, герцог провел все утро тридцать первого за проверкой и осмотром места предстоящих действий: достаточно ли оно надежно, нет ли чего, что могло бы способствовать как проникновению в это убежище, так и бегству из него.
Убедившись, что надо быть птицей или дьяволом, чтобы пробраться туда или выбраться оттуда, он отчитался перед сотоварищами в своей комиссии, а вечер тридцать первого отвел на то, чтобы обратиться с речью к женщинам. Их собрали в зале рассказов, и герцог, поднявшись на трибуну (то есть на трон, предназначенный для рассказчиц), произнес речь, приблизительно следующего содержания:
– Вы, существа слабые и ничтожные, предназначенные единственно для наших наслаждений, надеюсь, вы не обольщаетесь мыслью, что властью, столь же нелепой, сколь и абсолютной, какой вам позволено пользоваться повсюду, вы сможете пользоваться и в этих местах.
Под ярмом в тысячу раз более тяжким, чем рабское, вам нечего здесь ожидать, кроме унижений, и единственная добродетель, о которой не советую вам здесь забывать, – повиновение.
