– Знайте, что она заключалась в том, что он хотел, чтобы его принимали за осла.
– А, черт возьми, – сказал герцог, обращаясь к Кюрвалю. – Это сословная черта, друг мой. Я бы побился об заклад, что случалось, когда он думал, что сейчас должен вынести приговор… Ну а дальше? – повернулся герцог к Дюкло.
– А дальше, Ваша Светлость, на него надо было накинуть недоуздок и с часок поводить его по комнате; он ревел по-ослиному, на него садились верхом и тут же хлыстом подгоняли его. Он пускался рысью и одновременно дрочил себя на ходу, а как только кончал, испускал крик и сбрасывал сидящую на нем девку так, что она летела с него вверх тормашками.
– Ну, для нее-то, – сказал герцог, – это было скорее времяпрепровождением, нежели развратом. Но скажи-ка мне, Дюкло, а не говорил ли этот молодец, есть ли у него товарищи по этой мании?
Дюкло тонко оценила шутку и, покидая свое возвышение, ибо сегодняшний ее урок был выполнен, ответила герцогу в тон:
– Да, Ваша Светлость, он мне говорил, что у него их много, но только не все они позволяли ездить на них верхом.
Сеанс окончился. Оставалось еще вдоволь времени до ужина, и можно было немного попроказничать. Герцог прижал к себе Огюстину и принялся рассуждать вслух, щекоча ей клитор, а ее заставив обхватить ладошкой его член: «Ничего удивительного, что Кюрвалю захотелось нарушить договор и попользоваться чьей-нибудь невинностью. Вот сейчас, к примеру, я бы к чертовой матери сломал бы целку Огюстине».
– Которую именно? – поинтересовался Кюрваль.
– Да обе, – ответил герцог. – Но приходится быть благоразумным: оттягивая наши наслаждения, мы делаем их еще более сладостными, когда придет время. А ну-ка, девочка, – продолжал он, – покажи-ка мне свою попку, может быть, это изменит направление моих мыслей… Черт побери! Что за задница у этой шлюшки! Что же мне с ней сделать, посоветуй, Кюрваль.
– Винегрет! – посоветовал Кюрваль.
– Если б так и случилось! Но… терпение, друг мой, увидишь, мы своего дождемся.
– Любезный братец, – произнес прелат прерывающимся голосом.
– От ваших слов так и несет спермой.
– О! Конечно. Это потому, что мне очень хочется ее пролить.
– А что же вам мешает?
– Да тысяча вещей! Прежде всего, нет дерьма, а мне бы его очень хотелось, а потом… я даже не знаю, сколь многого я хочу.
– А чего именно? – спросил Дюрсе, которому Антиной приноравливался испражниться в рот.
– Чего именно? А хотя бы одного маленького непотребства, которым я сейчас и займусь.
