Спешно послали за его любимицей Юлией, и она вместе с Шамвиль и Бриз-Кюлем увела его в гостиную. Когда трое других господ присоединились к ним, чтобы начать оргию, они застали схватку в полном разгаре: тела сплетались в самых сладострастных позах, и Кюрваль уже испустил сперму. Дюрсе во время оргии насладился двумя, а то и тремя сотнями пинков в зад от старух, епископ, герцог и Кюрваль получили то же самое от прочищал. Более или менее значительной потери спермы – в зависимости от способностей, дарованных природой, – не избежал никто.
Боясь повторения Кюрвалевых притязаний на чью-либо девственность, позаботились, чтобы в комнатах детей легли спать старухи-дуэньи. Но заботы оказались излишними – Юлия провела с Кюрвалем всю ночь и наутро явила его обществу в настроении самом благодушном.
День двадцать четвертый
Воистину набожность – болезнь души, и напрасно прилагать усилия излечить ее. Легче всего эта болезнь поражает души несчастных, ибо предстает утешительницей; пусть в утешение она предлагает одни химеры, но тем труднее вытравить ее из души.
Такова история Аделаиды. Чем шире картина полного разгула страстей разворачивалась перед ее глазами, тем сильнее устремлялась она к Богу-Утешителю, который, она надеялась, избавит ее в некий день от всех страданий. Никто лучше ее не осознавал всего ужаса положения; ее разум ясно представлял, что воспоследует за этим мрачным началом, какими легкими покажутся ей вскоре ее первоначальные мучения.
Она понимала, что по мере того, как будут сгущаться суровые краски рассказов, будет ужесточаться, становиться все суровее обращение господ с нею и ее подругами по несчастью. Оттого-то, как бы ни предостерегали ее, она жадно стремилась к общению со своей ненаглядной Софи. Она больше не осмеливалась видеться с нею по ночам, слишком хорошо она знала, что может на них обеих обрушиться за это. Но при свете дня она при первой же возможности летела к дорогой подруге.
Так было и в тот день, о котором начинает повествовать наша хроника. Она поднялась рано, пока еще спал епископ, доставшийся ей в эту ночь, и поспешила в девичью комнату поболтать со своей миленькой Софи. Дюрсе, вставший, как и положено инспектору, также спозаранку, обнаружил ее и объявил, что непременно укажет на этот проступок в своем докладе, а уже общество решит, как надо обойтись с виновным.
