А через полгода мне достался аббат, которому я должна была капать на член и яички расплавленным воском горящей свечи; я его и пальцем не трогала, он только от горячего воска и кончал, правда, член у него не вставал и изливание спермы происходило только после того, как воск его всего зальет так, что он облик человеческий потеряет.
А вот приятель аббата заставлял втыкать ему в зад позолоченные булавки, и когда таким манером обработанная его тыльная часть становилась похожа на подушечку для иголок, он опускался на свое седалище, чтобы боль была еще сильнее; тут перед ним выставляли зад с широко раздвинутыми ягодицами, он дрочил себя и пускал струю прямо в подставленную ему навстречу дыру.
– Дюрсе, – сказал тут герцог, – как я хотел бы взглянуть на твой пухленький задок, весь в золотых булавках. Уверен, что интереснее этого зрелища быть не может.
– Ваша Светлость, – ответил Дюрсе, – вы же знаете, что сорок с лишним лет я почитаю за честь и славу во всем подражать вам. Соблаговолите подать мне достойный пример, и я с готовностью последую за вами.
– Дьявол меня побери, – проговорил безмолвный дотоле Кюрваль, – как меня разохотила история Люсиль! Я помалкивал, но только о ней и думал. Вот, – он показал свой вытянувшийся куда выше пупа член, – видите, что я не лгу. И мне не терпится узнать развязку истории этих трех поблядушек. Надеюсь, что их соединила всех могила.
– Ну, ну, потише, потише, – успокоил герцог, – не торопите события. Раз уж у вас встал, господин президент, так вам непременно хочется услышать о колесах и виселицах.
Таково, видно, все сословие людей в мантии, у которых, говорят, палка твердеет, когда выносится смертный приговор.
– Оставим сословие мантии, – сказал президент. – Есть неопровержимый факт, что я восхищен проделкой Дюкло, что я нахожу ее обворожительной и что история графа привела меня в ужасное состояние, в такое состояние, что я сейчас выскочу на большую дорогу и ограблю почтовую карету.
– К порядку, к порядку, господин президент, – воззвал епископ, – а то и за нашу безопасность поручиться нельзя.
Ты еще, чего доброго, всех нас приговоришь к повешению.
– Вас-то нет, но не стану скрывать, что с радостью перевешал бы всех этих девок и первую – госпожу герцогиню: разлеглась корова коровой на моем диване и оттого, что у нее в матке что-то получилось из пролитой спермы, воображает, что ее и пальцем нельзя тронуть.
– О, – сказала Констанция, – уж только не от вас я жду уважения к моему состоянию.
