Мясные блюда подавались даже утром на завтрак и к вечеру на полдник; в этих случаях хлеба не полагалось, а вообще д’Окур просил меня мало-помалу отказываться от хлеба, и в последние дни я обходилась совсем без хлеба и без супов. В результате такого режима, как и предвидел д’Окур, я испытывала позывы к большой нужде дважды в день и справляла большую нужду мягко, деликатно и выдавала товар изысканнейшего вкуса, что ему и требовалось: при обычной еде такого бы не получилось, в этом д’Окуру можно было верить, он был знатоком.
Производились наши операции при его пробуждении и перед тем, как отойти ко сну. Все проходило почти в точности так же, как я вам уже рассказывала: начинал он всегда с высасывания моего рта, причем рот ему должен быть предоставлен в натуральном виде, никакой чистки зубов и полоскания, этим можно было заняться лишь после. Впрочем, снаряд свой он разряжал далеко не каждый раз. Нашим соглашением не предусматривалось сохранение верности друг другу; д’Окуру я была как дежурное блюдо, кусок мяса, который всегда можно разогреть и подать.
Каждое утро он уходил и развлекался где-то в других местах.
Через два дня после моего прибытия товарищи его по разврату сошлись к нему на ужин, и так как каждый из них при общности пристрастия к тому роду наслаждений, который мы рассматриваем, наслаждался несколько наособицу, вам будет интересно, господа, прежде чем вы добавите их к общему реестру, если я на этих особенностях каждого остановлюсь.
Итак, гости прибыли. Первым – старый, лет шестидесяти советник Парламента по имени д’Эрвиль.
Любовницей его была женщина лет сорока, очень красивая, с одним, пожалуй, недостатком – несколько полновата. Ее звали госпожа дю Канж. Вторым был отставной военный, сорока пяти – пятидесяти лет, которого звали Депре; у него в любовницах состояла красавица-блондинка с фигурой, лучше которой вряд ли можно было встретить, ее звали Марианной, и было ей двадцать шесть лет. Третьим был шестидесятилетний аббат дю Кудре, любовницей которого оказался шестнадцатилетний, красивый как день, юноша; аббат выдавал его за своего племянника.
Ужин был подан на том этаже, часть которого я занимала. Застолье было столь же игривым и вольным, как и изысканным. За ужином характеры раскрылись. Нельзя было быть более распутным, чем д’Эрвиль: глаза, слова, жесты – все свидетельствовало о распутстве, все являло откровенный либертинаж. Депре, несомненный любитель непотребства, отличался все же большей сдержанностью.
