Шут и сам понимал, что не было никакого смысла произносить эти слова, и больше ничего не сказал. Наверное, призрак Ночного Волка укорил меня за мрачное молчание, которым я ответил на утешение нашего общего с ним друга, потому что я попытался перебросить мостик через мрак, разделявший меня и Шута.
– Понимаешь, Шут, это как рана на голове. Время ее залечит, но даже самые лучшие намерения и слова в мире не могут сделать так, чтобы она заживала быстрее. Даже если бы на свете был способ смягчить или даже прогнать мою боль – травы или спиртное, – я не стал бы к нему прибегать.
Разве я смогу когда-нибудь смириться с его смертью? Единственное, о чем мне остается мечтать, – что со временем я привыкну жить в одиночестве.
Несмотря на все старания, мои слова прозвучали как упрек. И что еще хуже, я услышал в них жалость к самому себе. Следует отдать должное моему другу, он на меня не обиделся, лишь молча, с присущей ему грациозностью поднялся на ноги."
"– Раз так, я тебя оставлю. Мне кажется, ты хочешь скорбеть в одиночестве.
Если таков твой выбор, я готов отнестись к нему с уважением. Не думаю, что это мудро с твоей стороны, но решать тебе. – Он замолчал и едва заметно вздохнул. – Я узнал о себе кое-что новое. Я пришел, чтобы ты знал: я чувствую, как ты страдаешь. Я вовсе не надеялся облегчить твою боль, просто благодаря нашей связи я тоже ощущаю ее. Думаю, в моем поступке присутствовала некоторая доля эгоизма – ну, в том, что я хотел, чтобы ты знал о моих чувствах. Но если ты разделишь с кем-нибудь тяжелую ношу, она станет легче, а этот человек будет тебе ближе.
И тебе не придется тащить ее в полном одиночестве.
Я чувствовал в его словах мудрость и знал, что мне нужно обязательно попытаться ее понять, но я устал и изнемогал от боли и не мог заставить себя думать ни о чем другом.
– Я скоро вернусь к костру, – сказал я, и Шут понял, что должен уйти.
Он убрал руку с моего плеча и молча скрылся в темноте.
Только позже, раздумывая над его словами, я понял их значение.
В тот момент я выбрал одиночество, но вовсе не потому, что умер мой волк. Это решение даже не было осознанным. Я заботливо взращивал свою боль и лелеял пустоту в душе. По правде говоря, я ступил на такой путь не в первый раз.
Очень осторожно, с опаской я стал приглядываться к этой мысли – она была такой острой и жестокой, что могла меня прикончить. Я сам выбрал жизнь вдалеке от людей в своей хижине в лесу. Никто не отправлял меня в изгнание.
