Я и сам не очень понимаю, что он умеет.
– А он не может хотя бы на время убрать свою музыку?
Я расширил свое собственное восприятие Силы и понял, что невольно стараюсь не обращать внимания на окружавшую Олуха мелодию.
– Олух, – повернувшись к нему, спросил я, – ты можешь приглушить музыку? Можешь обращаться ко мне только мыслями, без музыки?
Он удивленно посмотрел на меня.
– Музыку?
– Песню твоей мамы. Ты можешь сделать так, чтобы она смолкла?
Он задумался на мгновение и принялся жевать свой толстый язык.
– Нет, – решил он наконец.
– Почему не можешь? – требовательно спросил принц.
Дьютифул сидел очень тихо, и я понял, что он пытается пробиться сквозь мелодию, чтобы услышать наш с Олухом разговор. В его голосе я услышал отчаяние. И ревность.
Олух посмотрел на него равнодушно и тупо.
– Не хочу, – заявил он и, отвернувшись от принца, принялся снова чесать за ухом.
Дьютифул был потрясен, сделал вдох и, с трудом сдерживая злость, заявил:
– А если я прикажу тебе? Я ведь твой принц.
Олух посмотрел на него и тут же перевел взгляд на меня.
Потом еще больше высунул язык и задумался.
– Мы оба ученики? – наконец спросил он.
Я не ожидал этого от него. Не ожидал, что он запомнит мои слова, не говоря уж о том, чтобы повторить их к месту и вовремя. У меня появилась новая надежда, но вместе с ней и новые опасения.
– Оба ученики, – подтвердил я, и он откинулся на спинку стула, скрестив на груди руки.
– А я учитель, – продолжал я. – Ученики должны слушаться учителя. Олух, ты можешь приглушить музыку?
Он некоторое время на меня смотрел, а потом ответил, но уже другим тоном:
– Не хочу.
"
"– Я понимаю, что не хочешь. Но я твой учитель, а ты ученик. Ученик слушается учителя.
– Ученики подчиняются, как слуги? – Он встал, собираясь уйти.
Ситуация была безнадежной, но я не сдавался.
– Ученики подчиняются, как ученики. Чтобы они могли научиться. Чтобы все могли научиться. Если Олух будет меня слушаться, тогда он останется учеником. Если же Олух слушаться откажется, он перестанет быть учеником.
Мы его прогоним, и он снова превратится в слугу.
Он стоял молча несколько минут. Не знаю, раздумывал ли он над моими словами. И понял ли вообще что-нибудь из сказанного. Дьютифул с мрачным видом сидел на своем стуле, опустив подбородок на грудь и сложив руки. Он рассчитывал, что Олух уйдет, и не скрывал этого. Но дурачок снова сел.
– Остановить музыку, – сказал он и закрыл глаза. Потом открыл их и, прищурившись, посмотрел на меня. – Вот, сделал.
