– Опаздываю. Режиссер с кашей употребит. Раскланиваюсь.
Выпрямился, одернул мундир, провел рукой по волосам – и вышел из кабинета настоящим сыскарем, легендарным майором, героем популярного телефильма и прочая, прочая.
Некоторое время оставшиеся в кабинете помолчали, потом ювелир Волков, кашлянув, напомнил:
– Так я тоже пойду?
– Конечно, – как бы очнулся Дементьев, – давайте пропуск. – И, ставя на нем подпись, мимоходом уточнил: – Так что, четырнадцатого можно ожидать?
– Конечно, – кривовато усмехнулся Волков, – сам Пал Палыч обещал, вы же слышали.
На следующий день в кабинете Филатова царило пристойное, по-мужски сдержанное ликование.
Итоги операции, проведенной у платформы Крюково, поражали. В изъятой конской упряжи, на узде, на налобном ремне, скрытом под челкой боевого, видавшего виды коня, и внутри хомута, между слоями дубленой кожи, были заботливо припрятаны не только бриллианты, но и изумруды, и рубины, причем, как заверили немедленно освободившиеся от прочих дел эксперты, самой тонкой огранки.
Генка, до крайности удовлетворенный результатами операции, рассказывал, поглощая компот:
– Около полшестого утра были уже на месте, чтобы не успели податься на промысел ни в Москву, ни в Калинин. На шоссе остановились, потом через лесополосу, что твои партизаны.
– Скорей уж егеря, – улыбнулся Саша.
Генка сперва не сообразил, потом хохотнул:
– Ну так пусть. В общем, две группы пошли – мы к оседлым, вторая фаланга-манипула в лес подалась, ну там уже не знаю, что было.
Мы когда на двор к ним завалились – мама моя, что началось! Они во дворе все были – все чуть ли не в исподнем, босые. У меня в свитере зуб на зуб не попадает, а они прохлажда-а-а-аются. Тьфу, пропасть, снова груша попалась.
– Дались тебе эти груши.
– А если поганые? В общем, сразу они не опомнились, потом как разом завизжали, что твои сирены – ну, понимаешь, чтобы с толку сбить, прикрыть отступление – они ж не сообразили, что весь квартал оцеплен.
Мне младенцем по мордасам прилетело…
– То есть?
– Так это хохмочка у них такая. Детки у них закаленные, бывалые, вот мамашки и лупят ими, как булавами.
– А ты что же?
– Ну что-что. Поймал, не плачь. И, знаешь ли, специально, что ли, такого выбрали: белобрысенький, глазки-васильки, ну херувим.
– Подтибрили откуда-то?
– Разберутся, – пообещал Генка равнодушно, – не наше дело.
