Во что непременно Генка ткнет носом, как щенка в лужу…»
Сеанс самобичевания был в разгаре, когда спокойная дневная электричка ожила, наполнилась топотом, хлопаньем дверями. В тамбур кто-то яркий, цветастый влетел, поскользнулся, шмякнулся на пол, поднялся – и в вагон вбежала девчонка, смуглая, растрепанная, в красно-золотистых тряпках, с уродливыми бусами, как лошадиная сбруя. Захлопнув за собой двери, помчалась, шлепая, по проходу и вдруг, поравнявшись с Чередниковым, рванула к нему.
– Дядя! Дядя, помогите.
– Контролеры? – хмыкнул он, но, глянув в огромные перепуганные глазища, сменил тон. – Что такое?
– Там это… – начала было она и обмерла, глядя туда, откуда прибежала. Было слышно, что топочат, перебегая из другого вагона, несколько пар ног.
«А, пес с ней», – решил Саша и приказал:
– На лавку.
Она, мигом сообразив, что нужно сделать, забралась с ногами на сиденье, свернулась. Шурик, мысленно оплакав замшевый пиджак, набросил его на получившийся неопрятный пестрый клубок, завалился пузом вверх на лавку, голову положив на девчонку, как на подушку, и изобразил крепкий здоровый сон трудового человека, вахтовика и ударника, даже с похрапыванием.
Но, разумеется, сквозь полуопущенные ресницы примечал, что происходило вокруг.
В вагон ворвались по очереди: здоровенный цыганище звероватого вида – все, что положено, на месте, от алой рубахи до кольца в ухе, – одна старуха, обвешанная такими же уродливыми блямбами, вторая цыганка помоложе, с дитем на руках, и четвертым – цыганенок лет шести-восьми.
Весь этот табун, влетев, так и шарил шальными глазами по вагону. Смотреть было особо не на кого, кроме как на спящего на лавке пижона с узлом и престарелого дачника, который от шума проснулся, повел очками и вновь задремал.
Цыгане пробежали далее. Только мелкий, глазастый, нахальный мальчишка замешкался у «спящего», протягивая грязные лапки, явно примеряясь что-то подтибрить.
Саша, убедившись, что взрослые уже свалили в следующий вагон, рявкнул, клацнув зубами:
– Я тебя! – И цыганенок, визжа и колотя босыми пятками, умчался.
Развернувшись и спустив ноги с лавки, девчонка затараторила:
– Ой, спасибо, спасибо, спасибо, – и все цеплялась, то ли норовя обнять, то ли пожать руку.
Лет десяти-одиннадцати, бесспорно, цыганка, хотя какая-то светлая, и глаза не карие, а зеленые.
