Биологическая активность отсутствует, есть слабые следы радона и углекислого газа. Прекрасное тонизирующее и ранозаживляющее средство».
Не зря, значит, моряки любили этот источник. Природная минералочка в чистом виде, пей — не хочу. Я наполнил под струей флягу, висевшую на поясе — потом попью.
— На, лохматый, — я потрепал Друга по загривку и наполнил ему водой крышку от котелка.Друг-то не дурак, и губа у него тоже вся в него — мелькнуло плетение, пес убедился, что его не хотят отравить и жадно накинулся на воду, язык так и мелькал.
— Что, хорошая вода? — спросила Нкечи, наблюдавшая за нашей идиллией.
— Отличная, что просто удивительно, — я подал ей кружку.
— Нет, я как-нибудь потом, — она посмотрела на посудину с подозрением. — Вдруг она на более глубоком уровне действует.
— Ну как знаешь. О, точно действует! Пойду-ка я в кустики...
— А я говорила! — сказала Нкечи.
— Шучу, — решил я ее не смущать окончательно.
Пес посмотрел на меня с неодобрением и скрылся в зарослях. Точно мочегонная, услышал я еле слышное журчание.
Ну ничего, почки прочистит.
Я присел на один из анкерков, и посмотрел на процессию — туда с пустыми, обратно в шлюпку уже вдвоем, тяжелая ноша. Зато потом в плавании пригодится. Моя работа — наблюдать и бдить, это потом я уже обработаю все бочонки Дурным Глазом, чтобы никакая плесень и бактерии не завелись. А пока сижу и наблюдаю за одной из тех вещей, на которые можно смотреть вечно.
— Ну что, ты что-нибудь обнаружила? — спросил я у подошедшей Нкечи.
— Нет, все чисто.
Но у меня нехорошее предчувствие, — покачала головой она.
— Ничего. Скоро обратно отбудем.
И тут я почувствовал бунт мочевого пузыря — выпитая вода требовала выхода.
— Подожди, я скоро, — сказал я Нкечи и Другу, и пошел искать пятый угол.
Да где же встать так, чтобы не видели? Я же не эксгибиционист какой-нибудь! Вон, там, где заросли, зелень погуще и попышнее, пойлу-ка я туда. Я и сам не заметил, как ноги меня занесли в самую чащу. И тут я обо что-то споткнулся. Я глянул под ноги.
.."
"Кости. Нет, не человеческие. Скелет, обтянутый пергаментом, принадлежал эльфу. Истлевшая матросская роба, рассыпавшийся хлопьями ржавчины кинжал, от которого осталась одна бронзовая рукоятка. Перед смертью эльф пытался выцарапать что-то на обломке известняка, лежавшего перед ним. Я наклонился над плитой... Все, что я смог разобрать из его каракулей — «Смерть», «ночь», «ужас».
Меня слегка передернуло. Все-таки моряки не врали, рассказывая эти страшилки.
