Ей нравилось быть похожей на индианку, нравилось, что она любой поясок может застегнуть на последнюю дырочку, и еще спокойно пройдет кулак. Нравились даже собственные жилистые, переразвитые от бега икры. Руки свои она тоже очень любила. А теперь только и делает, что ненавидит себя и сравнивает с другими женщинам. Вчера страдала, что не похожа на Джессику Ланж, сегодня вот судье завидует…
«Из-за этого гада Глуща меня вдруг на старости лет накрыл переходный возраст, – усмехнулась Наташа, – первой любовью, как и корью, надо переболеть в детстве, иначе – осложнения на мозг».
После суда она собиралась домой, но неожиданно для себя самой в последний момент перестроилась, на перекрестке повернула налево и поехала в академию. Наташа водила «единичку» приятного песочного цвета, подарок отца на двадцать один год. Она любила сидеть за рулем и, наверное, стала бы профессиональным шофером, если бы не пошла в медицинский.
К вечеру сильно похолодало, и то, что успело растопить яркое мартовское солнце, схватилось ледком, так что на повороте машину едва не повело.
Наташа приказала себе быть внимательнее.
Заехав во внутренний двор клиники, она закрыла машину и быстро поднялась по лестнице, придумывая, зачем ей понадобилось вернуться на работу. Должна же быть какая-то причина!
Однако Ярыгин, мирно попивающий чаек сам-перст, ничего не спросил, а только обрадовался, вскочил, помог Наташе снять куртку и сразу налил ей кружку густого ароматного чая.
– Сахарку? – спросил он, ласково заглядывая в глаза.
Наташа отрицательно покачала головой и села в уголок за шкафом.
Пить не хотелось, но смотреть, как от яркой, похожей на темный янтарь жидкости поднимается легкий пар, вдыхать чайный аромат и греть ладони о теплые бока кружки было очень приятно.
– Ну как тебе суд? Сильно устала?
Наташа улыбнулась. Ее всегда трогало проявление заботы, от кого бы оно ни исходило. Только она открыла рот, чтобы рассказать про дядю Колю и красивую судью, как дверь ординаторской распахнулась и вошел Глущенко. Сердце екнуло, так что пришлось отпустить кружку.
Наташа скрестила руки на груди, чтобы не было заметно, как они дрожат.
Непонятно было, заметил ее Альберт Владимирович или нет, но он сразу обратился к Ярыгину:
– Ты как генсек у нас, что ли? Дневников на войне не вел?
Глущенко бросил на стол довольно увесистую пачку историй.
– Не понял…
– Саша, десять дневников всего с тебя родина требует, а ты написать не можешь!
– Завтра напишу за два дня.
– Отставить разговоры.
