– Так вот, расстреливали, чтобы другим неповадно было! Но во время войны все меняется, люди на грани, а в мирное время и так понятно, что хорошо, а что плохо, без расстрелов. А получается, что мы убиваем человека, чтобы показать людям, что убивать нехорошо.
Надежда Георгиевна нахмурилась:
– Человека? Разве убийц можно назвать людьми? Это же выродки, звери!
– Не все, – мягко заметил второй сосед, – среди них есть просто запутавшиеся люди.
– Я понимаю и не предлагаю расстреливать всех подряд, боже сохрани! В каждом случае надо детально разбираться, но высшая мера наказания необходима, чтобы держать общество в узде! Вы говорите, все знают, что убивать нехорошо, однако ж находятся те, которые убивают.
Мужичок развел руками.
– Вот именно. Вы говорите, – Надежда Георгиевна кивнула второму соседу, – что среди них есть запутавшиеся люди, ну так такие один раз оступятся, а потом совесть их замучает так, что они сами с повинной придут. А у кого совести нет? Он перейдет рубеж и уже не остановится, если высшей меры наказания не будет.
Какая разница ему, одно убийство или десять, все равно больше пятнадцати лет не дадут.
– Так и сейчас не останавливаются.
– Хорошо, товарищ, а о семьях жертв вы не думаете? Им каково знать, что убийца жив, здоров и прекрасно себя чувствует?
Мужичок покачал головой:
– Слушайте, я человек необразованный, можно сказать, даже неотесанный. Только я твердо уверен, что смертную казнь применять нельзя. Вот нельзя, и все. Пусть это заблуждение мое, только переубеждаться я не собираюсь ни при каких обстоятельствах.
Вы можете, конечно, со мной поспорить, но я останусь при своем, время зря потратим, да и все.
Наташа выпила у судьи в кабинете чашку кофе, накинула куртку и спустилась во двор покурить. Несмотря на погожий день и бьющее в глаза сильное мартовское солнце, от которого, как утверждает папа, можно загореть лучше, чем на курорте, настроение у нее было нерадостное. Две недели провести в самых темных и грязных закоулках жизни, нюхать чужое нечистое белье… Спасибо тебе, Альберт Владимирович! Наташа постучала пачкой «Родопи» по ребру ладони, выбила сигаретку и, прикурив от последней спички в коробке, глубоко затянулась кисленьким дымом.
Прищурившись, она подставила лицо солнечным лучам, чтобы хоть щеки немного подрумянились, и сквозь ресницы смотрела, как с ледяной бахромы сосулек, свисающей с крыши, падают сверкающие капли, чертя длинный пунктирный след в жемчужно-сером ноздреватом сугробе.
