Невозможно поверить, что этот честный, открытый парень – убийца! Это абсурд, и дура она, что мучается подозрениями, которые ни на чем не основаны. Дима честно отвечал, не отводил взгляда, не мямлил, не краснел, не возмущался, как-де она смеет задавать подобные вопросы, то есть производил впечатление говорящего правду человека.
Только вот странно, сто лет его было не слышно, не видно, а как только тетя Надя стала заседательницей, вмиг приперся! Совпадение? Или папуля надоумил?"
"Надежда Георгиевна заглянула в комнату к Ане.
Девочка валялась на диване с книжкой, надо думать, вредной. Вот нет того, чтобы читать русскую классику или советскую литературу, где хорошие люди, здоровая мораль, высокие идеалы! Ладно, сейчас не об этом.
– Аня, я тебе запрещаю встречаться с Димой!
– Почему?
– Потому что я так сказала!
– Ты сказала, я услышала, а решать буду сама.
Надежда Георгиевна села на краешек дивана и взяла в руки Анину ступню. У дочери была маленькая аккуратная ножка, тридцать пятый размер, и мать втайне страшно этим гордилась.
Ах, быть идеалом намного проще, запретил, и все, а обычному человеку надо искать аргументы, убеждать, уговаривать, даже торговаться в хорошем смысле этого слова…
– Анечка, – начала она и замялась. Как сказать, что Дима может быть опасен? Дочь не поверит, решит, что мать сошла с ума и готова возводить на людей любую напраслину, лишь бы только добиться своего. – Анечка, я тебя прошу, пожалуйста, не встречайся с ним.
– Просишь? Что-то новенькое, – усмехнулась дочь.
– Да, доченька, очень прошу. Понимаешь, просто Дима проходил свидетелем по делу, которое я рассматриваю в суде, и если вдруг выяснится, что мы с ним дружим, могут возникнуть большие неприятности.
– А мне-то что?
– Тебе ничего. И мне, кстати, тоже ничего, а вот подсудимый и другие участники процесса могут серьезно пострадать. Если выяснится, что мы с Шевелевым друзья, то приговор отменят, и весь суд придется начинать заново, представляешь? Пожалуйста, не встречайтесь с ним хотя бы до конца процесса!
Дочь пожала плечами:
– Мы и не собирались.
Я позвонила ему, только чтобы отдать кассету с записью Мийки, надеюсь, против этого ты не возражаешь? Все-таки брат родной!
– Ты поступила правильно. Аня, а что там, на этой кассете?
– Не твое дело.
– Ладно, извини.
Надежда Георгиевна хотела подняться, но Аня вдруг взяла ее за руку:
– Мама, я не знаю, что там. Мийка просил меня не слушать, пока мне не исполнится восемнадцать.
