Если бы мне сказали, что надо быть с дочерью добрее, я бы прислушалась. Нет, вру. Говорили сто раз, и Анька говорила, и бабушка, но дочь же глупая, не понимает своей пользы, а бабушка просто задолбала. Больно надо слушать стерву старую. Боже мой, они пытались достучаться до меня, а я считала, что Анька свою выгоду хочет отгрызть, а бабке просто нравится мотать мне нервы».
Она бросила щепотку заварки в фарфоровый чайник и, взяв банку за горлышко через носовой платок, быстро залила кипятком.
– Меня она не шокировала, потому что таких родителей – большинство, – вдруг сказал Грайворонский, и Надежда Георгиевна от неожиданности выпустила банку из рук.
Стекло разбилось, но банка была пустая, и никого не ошпарило.
– Жалко, восьмисотграммовая, – вздохнула она, – из-под компота. И горлышко было удобное наливать.
Василий Иванович опустился на колени и стал собирать осколки.
– Мы ведь только предков хулиганов в школу вызываем, – говорил он, не отрываясь от своего занятия, – просим, чтобы ребенок прекратил.
Они обещают, что прекратит, и мы расстаемся, довольные друг другом. А если просто поговорить, тут такая пена и лезет, как сейчас.
– Бедная девочка, боюсь, как бы мы хуже ей не сделали, – вздохнула Надежда Георгиевна.
– Знаете, я недавно преподаю в школе, – Василий Иванович сложил собранные осколки в подставленный директором кулек, скрученный из черновика расписания, – и для вас не секрет, что я готовился к другой деятельности, поэтому мое педагогическое образование оставляет желать лучшего.
– Ну что вы, Василий Иванович, вы быстро учитесь.
Он отмахнулся от комплимента и продолжал:
– В университете я в этот курс особенно не вникал, самонадеянно считая, что уж куда-куда, а в школу я точно не попаду, детей у меня нет, равно как младших братьев и сестер, где мне учиться? Теорию я, конечно, проштудировал, но этого мало, и я стал делать единственное, что оставалось, – читал детские книжки.
– Правда? Остроумно.
– И когда я перешел к современным авторам, то обнаружил, что они вкладывают в детские уста основную претензию «взрослые забывают, как сами были детьми».
Надежда Георгиевна развела руками:
– Есть такое дело…
Грайворонский вдруг воодушевился, даже забыл, что на полу остались еще осколки:
– В том-то и дело, что нет, Надежда Георгиевна, – воскликнул он, – в том-то и дело, что проблема совсем в другом!
– В чем же? – спросила она, думая, что делать дальше.
