Потом бабушка извинялась, каялась, говорила, что не понимает, как такое могло произойти и где вкралась ошибка, демонстрировала безупречные расчеты и выкройки, плакала, предлагала компенсировать стоимость материала, но все бесполезно. Тетя Нина так и не подружилась с мамой.
«Господи, что ж мне перед свадьбой никто эту историю не рассказал! – с досадой подумала Надежда Георгиевна. – А теперь-то уже что… Теперь я сама знаю».
– А если бы не этот проклятый материал, они бы дружили втроем: тетя Нина, Ариадна Ивановна и мама, и тогда, конечно, Шевелев был бы более заинтересован в моей судьбе.
Я не говорю, что надо меня тащить волоком, как тащат многих наших деток, но одно словечко тут, другое там, и я бы воспользовался шансом. Ну ничего, зато, может, он в наших детях примет участие, если ты все сделаешь, как он тебе говорит. Ты же сделаешь?
– Ну конечно, Леша, как же иначе!
– Тетя Нина мне высказывала претензии, что ты с его новой женой обнималась на похоронах. Прямо проклинала тебя, а видишь, ты все правильно сделала.
С бабульками отношения разладились, зато появился прямой выход на Шевелева.
Надежда Георгиевна поморщилась. Вроде бы Алексей просто вслух произнес то, что она сама думает, но почему такое чувство, будто ненароком съела какую-то тухлятину?
«Просто в нашей жизни многовато «бы» и «зато», – подумала она, – слишком много».
Родители девушки жили далеко, на Юго-Западе, но Наташу это не смущало. Она любила водить машину.
В начале дороги у женщины еще кружилась голова, и Наташа предложила отвезти ее в приемный покой академии, но муж открыл окно, растер жене руки, успокоил, и недомогание прошло.
Усадив супружескую чету на заднее сиденье, Наташа попросила не обсуждать ход судебного заседания ни при ней, ни с ней, чтобы оставаться такой, как должно – беспристрастной, хотя ей очень хотелось сказать, что она думает об обвинителе, унизившем и измучившем отца не относящимися к делу вопросами.
«Почему надо было заставлять человека говорить плохо о собственной дочери, – размышляла она, проезжая по Литейному.
По обочинам лежали грязные, неопрятные кучи снега, с отблесками от светящихся вывесок кафе и магазинов, в каждой из которых не горела минимум одна буква. – Или это уже рефлекс? Если человек хочет что-то получить от государства, обязательно надо заставить его отрекаться от близких, а лучше всего – от себя самого? Причем в идеале так, чтобы он и не понял, что отрекается».
На светофоре Наташа обернулась к своим пассажирам и спросила о самочувствии.
