Степан, у которого вдруг пропали из головы все мысли до единой и весь опыт испарился куда-то, неловко потянул с неё платье, оно застряло и не снималось, и она мотала головой, переступала ногами, а потом всё же спросила на ушко:
– Может, мы его расстегнём? Оно там сзади расстёгивается.
Он ничего не понял.
…Что расстёгивается? Где расстёгивается?
И опять стал тащить платье.
Кое-как вдвоём они справились с дурацким платьем, Таша оказалась совсем не такой, какой он её представлял себе – сто раз представлял во всех подробностях, но оказалось, что она совсем другая.
Гораздо лучше, краше, ближе!..
Она вся как будто состояла из ямочек, которые так нравились ему и которые он порывался целовать, и это было очень неудобно, потому что он неловко выворачивал ей руку, чтобы добраться до ямочки!
– Таша, – повторял он с отчаянием, – Ташенька, Наташенька…
– Я здесь, – отвечала она, успокаивая его. – Я здесь, с тобой.
Кровать была узкой, они сразу оказались очень близко друг к другу – как прекрасно, когда узкая кровать!.
.
Он трогал Ташу, гладил, прижимал к себе – всё же приходилось сокрушать вражеские армии и города, чтобы добраться до неё, она была вся мягкая, нежная, текучая, её кожа постепенно теплела и разгоралась, становилась розовой, и маленькие дивные уши вдруг вспыхнули под кудрями, когда он стал целовать их.
– Степан, – сказала Таша, потому что вдруг оказалось, что больше она не хочет его жалеть и ласкать, а собирается получить – всего и сразу. – Степан!.
.
Он ещё трогал и гладил её, но она отталкивала его руки, сжимала зубы, лицо у неё изменилось, стало серьёзным и очень женским. Он всматривался в неё, как будто с трудом узнавал или старался запомнить.
– Я здесь, – сказал он. – Я с тобой.
– Нет, – выговорила она с усилием. – Ты не со мной.
…Я с тобой. Я буду с тобой так, как нужно. Так, как ты пожелаешь. Так, как захочешь.
Я буду с тобой всегда, даже если у нас это в первый и последний раз.
Просто я всё понял!"
"Нет никакого одиночества.
Оно было, покуда мы не встретились. Оно сидело рядом, скучное, как дождь в ноябре, примитивное, как стеклянная банка, – а я внутри. Так и сидел бы внутри стеклянной банки, глядя на жизнь сквозь пыльные стенки, но мы встретились, и банка разбилась.
Её больше нет.
Есть мы, и мы вдвоём – сейчас и всегда.
Двое – это совсем другое дело. Нас больше вдвое, потому что мы вместе. У нас вдвое больше сил, эмоций, радостей и возможностей.
