Скоро ли нам доведётся в тепле отдохнуть?– Вставлю, пожалуй, в песню какую-нибудь, – бормотал Кербога, ведя послушных быков вдоль края тумана. После стояния перед запертыми воротами сугробы казались особенно непролазными.
Как ни тщись, а клонят долуЗимы, отданные полю.Полно странствовать, дружок!Брось-ка в землю корешок!Неизбежен этот час…Но не здесь. Не в этот раз, – бубнил Кербога, привычно облекая всякую мысль в склады скоморошьего сказа. Проскочить «купецкие» ворота он не боялся. К ним наверняка вёл такой же сход, вырубленный в снегу.
Когда пришло время вновь снимать лапки и одолевать туман, Кербогу уже ждали. Кованые полотна тяжело скрипели, распахиваясь навстречу. С ними управлялся красавец-парнище: косая сажень, юношеская борода, раздвинутая широкой улыбкой. Доброму молодцу помогал хроменький отрок. Ребята показались Кербоге братьями, занятными и забавными, особенно старший. Быки напряжённо фыркали и пыхтели, вытаскивая жилой возок по голой земле.
Могучий детинушка вдруг шагнул к скомороху:
– Давай пособлю, дядя Кербога.
Скоморох вскинул голову. Он не называл здесь своего имени. Кто? Какими судьбами?..
Окающий северный говор при рдяной андархской гриве – дикомытскими косами по плечам! Что-то зашевелилось в бездонной памяти сказителя… Парнище уверенно погладил тёплый нос пристяжного, взялся за круто выгнутый рог, улыбнулся шире прежнего:
– А то вы с дедушкой старые, а девка соплива.
…И полыхнуло! Житая Росточь… двое мальчишек, выбежавших помочь с оботурами… Чёрный свинец и жарое золото.
Бесценные камни верилы, огненный, переливчатый мёд…
Кербога всплеснул руками и вновь спутал имя, наделив парня более, по его мнению, подходящим:
– Сквара! Опёнок!..
Улыбка померкла.
– Меня Светелом люди хвалят, дядя Кербога. А если по-воински, то Незамайкой.
«По-воински?..» Кербога в свои годы был ещё статен, на силу не жаловался. Обидчиков, случалось, отваживал своеручно.
Но на прежнего мальчонку лишь стоило посмотреть, и взгляд сам дорисовывал шлем, кольчугу, кованые нарамки.
– Ну ты вымахал, ребятище, – только и повернулся проворный скомороший язык.
Кажется, мальчишескими, распахнутыми миру остались одни глаза. Да и в тех, глубоко на дне, залегло что-то…
Суровое. Страшноватое. Не замай!
За козлами скоморошни откинулась полсть, высунулась длинная белая борода.
– Дедушка Гудим! – обрадовался Светел.
