За девку плясать, ещё чего! Гойчин оглянулся на тихо подобравшуюся Цыплю, поймал, вытянул в расступившийся круг:
– Вот сущая девка-красавица.
– Правда девка?
Она рыпнулась прочь, но братские объятия успокоили, добавили смелости.
– Сестра наша любимая, – сказал Ирша. Весомо, строго сказал. Так, что сразу стихли смешки.
Цыпля вспомнила что-то давнее, доброе, а русоволосый вышел вперёд. Топнул снова, но мягче, словно позвал. Серые пристальные глаза ловили шажки маленьких валенок. Цыпля вдруг решилась, вздёрнула нос, развела руки крыльями и… поплыла.
Ребячий круг давал ей дорогу, смыкался позади. Возчик был готов трогаться, Хотён велел обождать. То, что творилось перед санями, было важней. Цыпля парила над твердью. Деружский летел сзади, сбоку, тонкий в поясе, невесомый. Вот нить, звеневшая меж ними, изведала свой предел, паренька ветром поднесло ближе. Он воздел рукава. Вырос. Не прикоснувшись объял Цыплю. Отверг всё лихо и зло, могущее покуситься…
– Трогай, – сказал Хотён возчику.
Оботуры влегли в упряжь. Сани грузно дрогнули, скрипнули, медленно поползли.
Цыпля не сразу вернулась на уютную косматую спину. Долго шла с побратимами, держась за руку Гойчина. Смотрела мимо людей. Так, будто узнала о себе и о мире нечто нежданное, изумительное. И не поняла ещё, как дальше-то быть.
Ирша спросил новичка:
– Вы, деружские, все так горазды?
– Жили в нашей деревне два молодца, – складно заговорил паренёк. – Жили – не тужили, одной девке сладкие орехи носили.
Спорили на вечерницах, кто кого перепляшет. Оба побеждали, но чаще один, именем Грёма. А было это, когда Ойдриг Воин Левобережье на щит брал.
– Давненько упокоился Грёма, – сказал Гойчин. – Знать, добрый был плясала, раз до сих пор помнят!
Парнишка продолжал с гордостью:
– Это не сказ ещё, это присказка. Белым днём объявились андархи, встали в деревне. Тут завистник тишком подоспел да и воеводе челом ударил: слышь-де, Грёмка в лес бежать ладится, других подбивает! Думал оговорщик соперника избыть – и за свадебку, но не ведал он закона андархского.
Тот воевода не лыком шит был. Обоих по клетям запер. И Грёму, и доносчика. А утром велел все горшки в деревне на бору перебить. Невелик он у нас, бор-то…
– Бор?..
– Ну… по-вашему торжок. Сказано – сделано, вышла скопом Деруга, поставили вязней, разули. Бабы вой подняли. А воевода велел гусли нести.
– Знамо дело, для казни прилюдной, – решил Ирша.
