– Стану спрашивать, отвечай, пощажу. А если шалить вздумаешь…
Под ухо кольнуло острое лезо, несущее весь холод зимы.
– Уразумел ли?
Звончей покрылся испариной, из глаз потекло. И кажется, не только из глаз. Голова мелко задёргалась, не ожидая осознанного решения. «Уразумел, уразумел!»
– Так про Аодха-царевича слух верен? Или впусте языками метут и ты за всеми?
– Ым-м-м… – Рукавицу не спеша потянули вон изо рта, Звончей смог дышать. – Слухи верные… говорят…
– Говорят? А сам ложного царевича видал ли?
– Не-е…
Он не мог рассмотреть даже сущих по ту сторону ножа.
Лишь подозревал давешних недорослей, хотел узнать голоса, но отточенный слух гудца был бессилен. Властвовала лишь холодная смерть, вдвинувшаяся под ухо.
– Ладно. Врут-то что про него?
К Звончею краешком вернулся дар слова, совсем было растлившийся с перепугу.
– Он-де, пропавший сын, грядёт с севера, царский след оставляя…
Над ним хмыкнули.
– Что ж за след небывалый?
– Он, бают, добрую жену от навета избавил и наветников покарал. Раба с рабыней, от злого хозяина беглых, у погони отбил и советно жить заповедал… я повесть отрока притомного слышал… Он палачу серебра дал, чтобы обречённикам смерть без мук сотворилась! А ещё он сироту в отцовские объятья вернул…
Державший нож засмеялся, глумливо, жутко:
– И для этого царевичем надо быть?
– Не ведает мирянин, – добавил второй, – кем на самом деле справедливость творится.
Растоптанный гудец, способный лишь скорбеть и бояться, вдруг обиделся за правоту своей песни.
– Такую притчу на веку одну сотворив, легенду родишь! А ты поди в единый год всё это вмести!
Рука, державшая нож, ничуть не смягчилась, лишь голос дохнул презрением:
– Языки у вас, сказителей, без костей.
Деяния семерых одному отдадите, не призадумаетесь.
– Да я!.. – рванулся Звончей. – А благо царское? Бают, псице в глаза глянул – не знавши, след погнала! Замёрзшего своим светом окутал, велел к жизни восстать! О былых царях, значит, правда, а нынешнему наследнику…
– А язык не длинноват у тебя, скоморошек? – осведомился мучитель.
– Или перстов, может быть, многовато?
И с руки несчастного Звончея потянули вторую дельницу:
– Тебе какие оставить? Чтоб в ухе копаться или ноздрю чистить?
Жабьи лапки, урезанные языки, нерождённые песни!.. Звончей невменяемо забился, хотел взвыть, уплыл в темноту.
Скоморошня плыла разъезженной полозновицей, кренясь на снежных увалах. Старый Гудим то подсаживался на козлы, то разминал ноги, в охотку шагая перед упряжкой.
