Дни напролёт дыбал то на лапках, то на беговых иртах, смотря какой снег был под ногами. Волок саночки с негаданно доставшейся прибылью. Изредка останавливался, разворачивал берёсты, испещрённые непонятными знаменами. Невольнице дозволял слезать лишь по нужде и размяться, руки-ноги согреть.
Звал её просто девкой. Иногда ещё – дурой. Именем не любопытствовал. Зато кормил сладкими стружками с шокуровых пупков, отчего она каждый раз безудержно засыпала на саночках. Уплывала по белым мягким волнам, укрытая меховым одеялом и его запасным кожухом.
Первые дни она то и дело вскидывалась, ужасаясь: не дело рабыне праздновать, пока добрый хозяин изнуряет себя трудами. Может, она всё-таки свалилась в уброд, не угнавшись за расторопной упряжкой? А Хобот оглянуться забыл?..
Со временем успокоилась. Даже начала видеть маму во сне. Такую, какой та помнилась прежде болезни… пока у них ещё был дом…
Вот так и дремала, покачиваясь между явью и сном, когда случилось несчастье.
Мамино доброе лицо вдруг исказилось… стало жалким, страшным… а кругом уже была тёмная улица, и навстречу шёл Хобот…
Гулкий треск, глухой вскрик.
Санки дёрнулись и застыли.
Сперва девочка пугливо съёжилась, затаилась. Но больше не происходило ни движения, ни звука, и она дерзнула высунуть голову.
Первое, что заметила, – исчезла привычная спина Косого за бараном саней.
Куда делся?
По снегу оборванной ниткой протянулся потяг. Он кончался у края неровной, зубчатой дыры, выломанной во льду. Туда же, за край, вели следы лыж.
Хозяин шёл по реке, только начертание обмануло.
Недобрая оказалась река.
Девочка сглотнула. Крепко зажмурилась. Трижды повернулась на месте, шепча молитвенные слова. Вновь открыла глаза.
Дыра зияла по-прежнему.
Вот и кончился сон. Про маму, про дядьку Косого… про то, что чужие люди – не все Хоботы…
Из дыры послышалась свирепая брань. Гулкими перекатами, как из пещеры. Бывают такие влумины подо льдом, когда уходит вода.
Всхлипнув от радости, девочка легла на снег, осторожно подползла к краю провала.
Когда вниз посыпались ледышки, ругань смолкла, а в темноте белёсым пятном проявилось обращённое кверху лицо.
Он был живой. Сейчас выберется…
Выберется?
Близ Шегардая, за пределами стен, были каменистые отмели Воркуна, куда не советовали ходить в одиночку. Она помнила, как хоронили неосторожного парня. Ухнул так же под лёд… и не докричался подмоги. Уличные мальчишки ходили потом пещеру смотреть, и с каждым рассказом саженей до дна всё прибавлялось.
