— Ну, это же ты у нас Божество — умный-умный и всегда прав. А я — нет. И мне не нужны железобетонные факты, мне просто можно все объяснить по-человечески, и я пойму. Прости. Я была не права. Теперь, если у меня что-то случится, я буду звонить тебе — первому. Даже с того света буду тебе звонить.
Наверное, последнее было сказано зря – взгляд Шаурина потемнел.
Переживал? Беспокоился? Да у него сердце остановилось, когда Игорь рассказал об аварии. Оно точно остановилось, а потом забилось так, что в груди стало больно. Это ни хрена не беспокойство.
Кажется, он сегодня умер и воскрес.
— И какого черта ты отказалась лечь в больницу? — строго спросил.
Когда приехал, Алёна уже написала отказ и ждала его в холле. Если бы успел раньше, то не позволил бы этого сделать. Пусть полежала бы пару суток, чтобы врачи понаблюдали. Ни за что бы не позволил ей уйти…
— Потому что у меня всего лишь легкое сотрясение и ушиб плеча. И потому что я не хочу лежать в больнице.
Он хмыкнул:
— Все коты придурки, кроме кошки Мурки.
Надо же! Даже в такой ситуации Шаурин не теряет чувства юмора.
Оно у него тонкое, а иногда острое, как игла, — может больно уколоть."
"Алёна засмеялась. Но ее смех быстро перешел в слезы.
— Что за ф-ф… фигня, — заикаясь, проговорила она и глуповато улыбнулась. Вытерла ладонью мокрое лицо.
Это был не тот плачь, что разрывает грудь, отнимая дыхание и силы. Эти слезы текли удивительно легко. Струились по щекам и, кажется, на вкус не были солеными.
Ваня поднялся, обошел стол и прижал Алёну к себе.
Сначала не понял, что она плачет. Она держала руки у лица, и плечи ее чуть содрогались от смеха. Но она плакала, давилась смехом и плакала. От этого ему стало не по себе. Но, может, и к лучшему — пусть поплачет. Хотя те слезы как ножом по сердцу. Потому что там, в сердце, уже ничего не осталось лишнего, что могло бы защитить от этой боли – ни злости, ни обиды, ни ревности. Только страх, что мог свою Мурку потерять. Но какая же это защита?
Алёна, невзирая на боль в плече, крепко обхватила Ивана, наконец-то прижалась к нему, как давно хотела.
Руки у него жесткие, и сам Ваня очень напряжен. Она чувствовала это, когда гладила его по спине. Слышала, как грохочет его сильное сердце. Но это самое уютное объятие. Самое нежное и теплое. И пусть Шаурин сейчас злой, неосторожный в словах и грубоватый. Но зато настоящий — без налета равнодушия и отточенности в каждом движении. Нервный и переживающий. Пусть он будет такой. Невозможный. Но любимый. Невозможно любимый.
