— Ладно, вот твой смузи, — говорю я, усмехнувшись повторно, но решив больше не мучить скромницу.
Подношу и выставляю перед ней стакан, который до этого стоял за моей спиной.
Пожалею, не стану дожимать.
Она до сих пор не может произнести вслух слово минет, который я, к слову, не просил.
Это было… ее личной инициативой, а я… просто не смог отказаться. Мозг отключился от одного намека. Я тупо наслаждался и кайфовал от ощущения ее губ на своем члене, от пребывания в ее теплом сладком рту.
В тот момент я не вполне осознавал реальность, но мне нравилось вначале смотреть, потом расслабляться, закрыв глаза и захлебываясь в ощущениях.
В общем, я был, пиздец, какой безудержно пьяный от ее инициативы.
А потом я подтянул ее наверх, перевернул, подмял под себя, и долго самозабвенно трахал, не давая ни малейшей передышки.
Прорвало. Если бы метеорит, к херам, несло на землю, я бы не остановился, не смог бы оторваться от нее.
Я, как маньяк, упивался каждой гранью ее отклика, я вбирал поцелуями каждый ее стон.
А когда кончала, она так сильно сжимала меня внутри себя, что я еле сдерживался, и едва успел вытащить, прежде, чем начать кончать прямо внутрь нее.
То, что у нас же контракт, нам нельзя беременеть, маячило где-то на переферии.
Мысли о контракте вдруг сшибают с шутливого настроя, портят все и начинают назойливо зудеть.
Нельзя, нельзя, нельзя… блядь… Нельзя сейчас официально. И что делать?
— Ну, что, Гордей, сегодня подаем заявление? — с улыбкой спрашивает Бельчонок, делая глоток за глотком.
— Кстати, очень вкусно. У меня самой так вкусно никогда не получается.
— Да… могу научить…
Арина замирает, а улыбка застывает на губах.
Потому что… уловила что-то в моем тоне. Она ведь очень чувствительная девочка, с некоторых пор отлично настроенная на меня. Каждую эмоцию считывает.
— Эм, хорошо. Научишь. Знаешь, я тут подумала, что сегодня, пожалуй, лучше останусь дома. Отдохну. Завтра ведь к врачу ехать на осмотр…
— Арин…, - прерываю ее словесный поток.
Пытаюсь поймать ее ускользающий взгляд.
— Гордей, не стоит…
Поджимает губы, смотрит куда угодно, только не на меня.
— Арин, — начинаю снова, но она не слушает.
— Не надо, Гордей. Если ты передумал, это ничего страшного. Ничего страшного. Я и… не стремилась особенно.
— Арин, ты можешь помолчать и послушать…
Но она вскакивает.
Забывает про ногу, вспоминает.
Хватается за костыли, но ее руки дрожат, и они выскальзывают. Валятся на плиточный пол и отдают по кухне неприятным глухим стуком.
