— А-а, вот чего так тихо, — хмыкаю, — и давно она уже спит?
— Как на дежурство заступила, по расписанию.
— Ну и хрен с ней, пусть дрыхнет, — подхватываю свёрнутое постельное, — я сама уже точно никуда не уйду. И вот что, Надя… — задумываюсь, — завтра плановая у Шевренкова, а его хирург, — хмыкаю, — будет в состоянии нестояния. У пациента аллергии ни на что нет?
— Нет, — Надя хмурится.
— Не может быть, — говорю медленно и многозначительно, — у него совершенно точно на что-то аллергия! И пока мы не выясним, на что, операцию проводить нельзя!
— Ах, да-да-да, я вспомнила, он вчера жаловался на какой-то зуд! Точнее, не он, но медсестра перепутала, вот ведь дурочки, а с другой стороны, что с них взять, по две на весь этаж, — понимающе тянет Надя.
— Вот-вот, — киваю удовлетворённо. — Так что нам придётся перенести операцию до выяснения всех обстоятельств.
Старшая медсестра кивает, и мы с ней обмениваемся понимающими взглядами.
— Давай, иди уже, ухаживай за начальством, — ехидно говорит Надя.
— Надежда! — произношу с угрозой.
— Да ладно, что ты, не знаешь меня? Мы с тобой этим вдвоём теперь повязаны, так что я могила.
— Втроём мы повязаны, — шепчу недовольно, подходя к кабинету, — третьим будет вон… алкоголик недоделанный!
Захожу в кабинет, тщательно заперев за собой дверь, складываю на стол подушку с одеялом, открываю нараспашку окно и оборачиваюсь к мужчине, лежащему на диване.
Красив, зараза… Даже в несознанке.
Особенно в несознанке — никаких нахмуренных бровей, никакого кислого выражения лица. Вздохнув, подхожу с подушкой, аккуратно втискиваю её сбоку за головой, чтоб хоть о подлокотник не ударился, потом расправляю одеяло, накидываю сверху до пояса.
Вот могла бы сообразить, что нужно быть поосторожнее, меня ведь уже облапали сегодня… Но, видимо, такие идиотки, как я, на ошибках не учатся — Добрынин вдруг открывает глаза и во второй раз за сегодняшний вечер дёргает меня на себя! Только вот теперь он лежит, так что я распластываюсь сверху.
Убирает мне прядь волос за ухо.
— Красивая… Жалко, что только снишься… снись почаще, а? — касается губами виска, вздыхает, крепко прижимает меня к себе, и я замираю, не решаясь пошевелиться.
Но, похоже, это была финальная лебединая песня — мужчина вырубается окончательно. Тихо и глубоко дышит, постепенно расслабляя хватку.
