— Так что там за дело у тебя было?"
"Встаю, чтобы немного увеличить между нами расстояние и прочистить мозг. Заодно подхожу к двери и поворачиваю ключ. Не хватало, чтобы кто-нибудь постучался и попытался войти, а затем обнаружил нас двоих в запертом кабинете.
— Так, во-первых, документы на подпись, — на столе кавардак из-за нашего спонтанного секса. Ищу бумаги, которые мне передала Надежда.
Вздрагиваю от громкого звука. Звонит внутренний телефон, Никита поднимается, берёт трубку.
— Да? — слушает буквально несколько секунд, тут же отвечает: — Иду!
— Что случилось? — отвлекаюсь от документов, смотрю на нахмурившегося мужчину.
— По скорой поступил тяжёлый пациент, острый коронарный синдром, — он договаривает уже на ходу, ускоряется.
— Я с тобой, — торопливо выхожу из кабинета.
Хирург уже ушёл вперёд, а меня отвлекает медсестра с очередным назначением для моего пациента. Быстро отвечаю на вопросы и бегу вниз по лестнице.
В приёмном не успеваю оглядеться, как от группы врачей отделяется Никита, видит меня и, схватив за руку, вытаскивает в коридор.
— Что ты делаешь?
— Аня, спокойно, — он бледен, но говорит твёрдо. — Ты туда не пойдёшь. Иди в отделение.
— Ты свихнулся?! С какой стати?
— Аня, пожалуйста…
— Что происходит? — у меня начинает кружиться голова, в солнечном сплетении вдруг всё сжимается.
— Аннушка…
— Кто там? — шепчу, потому что мозг пронзает страшная догадка. — Кто тяжёлый пациент?
Никита вздыхает.
— Соболевский.
Застонав от ужаса, бросаюсь обратно в приёмное.
Мужчина не успевает мне помешать. Расталкиваю людей, пробираясь к каталке. Успеваю увидеть бледное лицо Германа, но его почти тут же увозят.
— Аня!
Никита крепко обхватывает меня за плечи, разворачивает к себе.
— Аня, ему сейчас сделают экстренную коронарографию. Если увидим существенное сужение артерий…
— Скорее всего, инфаркт миокарда, — выговариваю с трудом, понукая мозг работать. — Что ты будешь делать?
— Это зависит от ситуации. Высока вероятность, что внутрисосудистые манипуляции будут слишком опасны, — видно, что хирург анализирует положение дел, пытаясь прийти к решению.
— Шунтирование? — сглатываю.
Возраст у Германа критический для операции на открытом сердце.
— Да, возможно. Сейчас будем наблюдать в динамике, потом надо будет собрать консилиум, — кивает Никита и смотрит на меня внимательно. — Ты как?
— Всё нормально, — отвечаю тихо. — Я справлюсь, всё нормально.
Он обнимает меня, я на секунду прижимаюсь лбом к его плечу.
