Пытаюсь увидеть себя со стороны её глазами. Приглаживаю волосы, они почему-то всклокочены. Черты лица как будто заострились, щетина… Я что, забыл побриться сегодня?
Отворачиваюсь от отражения, становится до невозможности тошно.
Похоже, настоящие мучения мне ещё предстоят.
Глава 22
Аня
— Ох, Герман Эдуардович, вы себе не представляете, как я вам благодарна! Это какое-то чудо, в жизни мне не было так спокойно. Не знаю, как жить-то теперь дальше, обратно хочется! — улыбаюсь, показывая, что последние слова были шуткой.
— Я рад, дорогая моя, — старик тепло улыбается мне в ответ.
Мы сидим в гостиной Соболевского и пьём чай. Я приехала сюда сразу из аэропорта, не заезжая домой. Привезла Герману в подарок итальянские конфеты пралине, бутылку вина и оливковое масло. Покупала это всё, конечно, на свои деньги — к счастью, сообразила захватить с собой сбережения, отложенные как раз на отпуск. Карточку, которую мне дал Алекс в аэропорту, использовать было неловко. Хотя несколько раз я и расплачивалась ею в кафе.
— Герман Эдуардович, мне очень не по себе, — начинаю неуверенно. — Вы столько потратили, чтобы…
— О, нет, дорогая моя, не начинайте! — Соболевский перебивает меня. — Я так и знал, что разговор об этом обязательно зайдёт! Позвольте мне кое-что напомнить вам. Вы знаете легенду об Александре Македонском?
— Какую конкретно? — хмурюсь, пытаясь сообразить, о чём говорит мой собеседник.
— О его похоронах. Знаете?
— Боюсь, что нет, — качаю головой."
"— Ну так вот, дорогая моя, есть такая поучительная легенда, что Александр Македонский завещал похоронить его с повёрнутыми кверху раскрытыми ладонями, которые были бы видны из гроба.
Ибо он, завоевавший полмира, пришёл в него с пустыми руками и уходит так же, не взяв с собой ничего, — Герман смотрит на меня, печально улыбаясь. — Люди иногда слишком жадны и забывают, что захватить на тот свет ничего не выйдет. Давайте не будем говорить о деньгах? Я получил за них достаточно, увидев сегодня ваши счастливые глаза.
— Спасибо, — говорю тихо.
— Спасибо вам.
Мы какое-то время сидим в уютной тишине. Из колонок, подключенных к ноутбуку, еле слышно играет музыка. Герман Эдуардович что-то смотрел, когда я приехала, и просто выкрутил звук на минимум, чтобы он не мешал разговору. Вот только в какой-то момент меня пробивает озноб, потому что я, кажется, начинаю узнавать мотив, который выводят два сливающихся в переливах нот голоса.
— Герман Эдуардович, что это? Очень знакомая мелодия, — мне становится не по себе.
