Тебе не нужно постоянно идти против всех, быть одному. Я пожил в одиночестве, это проклятие, а не жизнь. Не совершай моих ошибок.
Яскевич отпивает из бокала и переводит взгляд на Влада. Тот до сих пор на грани. Бестужев смотрит на Павла, который замирает на месте. Кажется, он ждал, что его грубости окажется достаточно, чтобы тут же начать склоку.
— Мне плевать на твои подставы в бизнесе, — наконец, говорит Влад. — Мне нужен только один честный ответ. Тот случай в ресторане.
Я сжимаю пальцы Влада. Я так не хотела, чтобы он заговаривал об этом.
Мне жутко от того, что Паша может быть причастен, и тогда это точно станет последней каплей для Влада.
— Лене подмешали вещество в напиток, — с холодом продолжает Влад. — Это сделал ты?
Паша прикрывает глаза и прикладывает пальцы к переносице. На его губах играет кривая улыбка, которая постепенно соскальзывает в ухмылку.
— Влад, не только у тебя мать умерла от этого дерьма, — кидает он, открывая глаза. — У меня тоже.
Он выдерживает паузу, полосуя Влада острым взглядом.
— Ты бы притронулся к тому, от чего погибла твоя мать?
— Черт, да она ваша! — взрывается Яскевич. — У вас одна мать! Вы братья, мать твою!
Повисает звонкая тишина. Я слышу собственный пульс в висках. Время замедляется и, кажется, тягучим, как смола. Я не шевелюсь, чувствуя, что сейчас нельзя вмешиваться. Это только между ними."
"— Нет, Влад, я не делал этого с твоей Леной, — произносит Паша по слогам. — Если бы я хотел ей навредить или как-то подставить, я бы выбрал другой способ.
— Это Самохина, — говорит Яскевич, опускаясь обратно на стул. — Ее уже тогда надо было остановить.
Паша садится за стол. Он переключается на блюда, подвигает к себе соус и отгоняет прочь официанта, который решил, что ему нужна помощь. Влад тоже возвращается на место. Постепенно градус ситуации понижается, и нам удается спокойно поужинать несколько минут.
Я пытаюсь придумать, что сказать, но сомневаюсь, что именно. Уводить беседу в нейтральное русло? А смысл? Им все равно надо выговориться.
Да и после насмешки Павла насчет “комплиментов” язык не поворачивается начать обычный светский разговор.
— Пусть отец занимается Элиной, — продолжает Яскевич ровно с того места, на котором остановился пять минут назад. — До него, наконец, дошло, какого монстра он воспитал. Самохин слишком долго списывал ее выходки на женскую эмоциональность. Мол девочка, чего вы хотите, пусть избалованная и гордая, но ничего особенного. Дочка же бриллиантового короля.
