Я подаю ему карту вина, а Павла и Адама приглашаю к столу жестом. Нам всем нужно расслабиться, и совместный ужин должен чертовски в этом помочь. Хорошее вино и вкусная еда творят чудеса, как известно.
Я слышу, как Влад подзывает официанта и дает последние распоряжения. После он тоже подходит к столу и галантно подвигает мой стул. Он садится за стол последним. Я вижу, что он по-прежнему напряжен. Хотя надо хорошо знать Бестужева, чтобы заметить его стресс. Он сдергивает кольцо с салфетки излишне резковатым жестом и дышит другими отрезками.
Обычно дыхание Влада напоминает мягкий прибой, а тут рваные наплывы. То чаще, то реже, то вовсе прерывистая линия.
Я обхватываю его широкую ладонь под столом. Ох… У него не пальцы, а сталь. Я вдруг понимаю, что он не просто так заикнулся о драке, он бы с радостью приложился об челюсть Паши.
— Красивая квартира, — бросает Яскевич, который тоже неожиданно забывает свое саркастическое красноречие и спасается чисто светскими фразами.
Тоже нервничает?
Такое чувство, что все за столом понимают, как много на кону, и боятся всё испортить.
— Да, а ковры лучше всяких похвал, — отзывается Паша, и вот его голос выбивается из общей мелодии, в его интонации слышится и вызов, и оголенный нерв. — Мы так будем общаться, да? Комплиментами?
Он качает головой, словно не может поверить в происходящее.
— Как будто нам больше не о чем поговорить, — Паша усмехается.
Он порывисто поднимается, когда к столу подходит официант. Паша вырывает из его ладони бутылку и откупоривает ее сам.
Вино льется в бокалы уже через мгновение. Паша исполняет роль официанта с ядовитым удовольствием, наклоняясь к столу низким поклоном.
— За семью? — он поднимает бокал и указывает им в мою сторону. — И за главного человека, который нас всех собрал и починил!
Влад поднимается из-за стола, но я ловлю его за локоть.
— Это нервы, — произношу, не отрывая глаз от Паши. — Вы все трое нервничаете. И вам троим легче подраться, чем найти общий язык.
Я поднимаю бокал и салютую Паше. Выпиваю вино вслед за ним.
— Вернуться назад не получится, — я обращаюсь к Паше. — Ты уже спас меня, все уже знают, что ты не подонок.
Я спускаюсь по рукаву Влада ниже и переплетаю наши руки, поглаживая его скованные холодом и тревогой пальцы.
— Она права, Паша, — отзывается Яскевич. — Я понимаю, ты привык быть брошенным. Отщепенцем, чужаком… не знаю, что там у тебя в голове. Я лишил тебя семьи, выкинул из нее, — Адам сглатывает. — Но это не значит, что ты какой-то не такой.
