А когда говорила, я видел в нем себя, такого, каким мог бы быть. Наверное, я стал бы мягче. За шалости бы не пороли. Она про опыты говорит, я вспомнил, как дома химичил, занавески поджёг. Как сейчас помню, мама в магазин ушла, папа в гарнизон, я дома один. Мне лет пять-шесть. Интересно стало, как самолётик бумажный лететь будет, если его поджечь. Поджёг и выпустил из окна… А он возьми и обратно развернись. Шторы вспыхнули моментально, благо вернулась вовремя мать.
Как меня отец тогда ремнем порол… Сейчас я понимаю, что скорее всего, он испугался — я мог погибнуть.
Но наказание для маленького ребёнка было несоразмерным. Так больно тяжёлым армейским ремнем было, что вскоре я и чувствовать боль перестал, голос в крике сорвал. Мать пришла, в дверях встала. Как я тогда мечтал, чтобы она вмешалась, но нет, постояла посмотрела и на кухню ушла, готовить.
Бессловесная тень отца. Вот Славка бы тигрицей бросилась… А потом ночью лежал на животе, на спине и на боку невозможно было, голодный, без ужина, и мечтал о том, что придёт.
Пусть слово отцу поперёк сказать побоялась, но вот ночью придёт. Поцелует может, или хотя бы просто по волосам погладит. Но этого так и не произошло. А потом, в следующие эпизоды я и не ждал уже, терпел просто и ждал, когда закончится.
Поэтому смотреть на Шерхана было странно. Он — два метра татуированных мышц. Сколько лет оружием торговал, командовал кучей отморозков. А теперь сигару гасит, потому что сын маленький пришёл и на коленях посидеть хочет… и Белоснежку свою любит. Такие разные — небо и земля.
А смотрят друг на друга так, что понятно — друг друга нашли и большего им не нужно.
Отец уверен был, что я пойду по его стопам. Он к тем годам дослужился до больших чинов. И служить в армию я конечно пошёл. Не к отцу, отец в распределение вмешиваться не стал, отправили меня служить ой как далеко…
И это было благом. Там, вдали от родных я вдруг таким свободным себя почувствовал, не смотря на армейскую дисциплину. Это было легче, чем муштра дома. Там мне по настоящему хорошо было и возвращаться домой не хотелось, но своего пути я не видел ещё тогда — слишком молод был.
Там и завязал первые знакомства, которые мне потом пригодились.
— Ты звони, — сказал Ильхам, когда прощались.
Почти два года вместе, но я знал — не позвоню. Тогда от меня все это далеко было — Ильхам служить пошёл, потому что родители с трудом уберегли его от судимости и надеялись, что армия оторвет его от прошлого круга знакомств. Только вот горбатого могила исправит.
